Абиссинец 1889. Том 4 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 40

— Роман Васильевич, я Андрея в баньке легонько пропарю, водочкой грудь разотру, потом в овчину заверну. К утру как рукой хворь сымет.

— Угу, в бане-то он копыта и отбросит, — вздохнул фельдшер. — Какая баня при таком жаре?

— Тогда, может, хоть ноги в горчице попарю всем по очереди?

— Ноги можно, только когда жар спадет. И вода теплая, а не кипяток.

— Гусиным жиром грудь натру?

— Натирайте, только без водки.

— Лук под кровать положу.

— Хоть морковку с репой тащите, если легче станет. Только чесноком не закармливайте.

В конце концов, слава Богу, сговорились.

По дому разносился запах липового цвета, сушеной малины и калины. Акулина Никитична поила нас теплой водой с медом, готовила брусничный морс и куриный бульон. Возле кроватей лежали разрезанные луковицы и зубки чеснока.

Степан Анисимович ворчал, что весь курень провонял, но отвары пил, как все.

Юдинцев разрешил слабый чай с лимонником, но строго по одной чашке. Отвар ивовой коры выдавал сам, отсчитывая дозу. Горло велел полоскать теплой водой с солью. Вечерами дом окуривали можжевельником, после чего проветривали.

Когда Акулина Никитична от усердия набросала на угли слишком много веток и вся горница наполнилась едким дымом, Юдинцев выскочил наружу, кашляя и ругаясь:

— Я же сказал окурить, а не выкуривать больных, словно тараканов!

На третий день жар начал отступать.

Саша почти все это время помогала Юдинцеву. Приходила дважды в день, готовила отвары и проветривала горницу. Хвори она не боялась, хотя Роман Васильевич заставлял ее надевать полотняный передник и мыть руки карболкой.

Мне было неловко лежать беспомощным под одеялом. Особенно когда Саша застала меня с бумагами.

Парамон болел, в правлении скопились ведомости, и я решил хоть чем-нибудь помочь. Олег принес тетрадь, чернила и перо. Я устроился с ними на постели, написал несколько строк и, как назло, рассыпал песок на простыню как раз в тот миг, когда Саша вошла с кружкой отвара.

— Ты чего такое творишь?

— Работаю.

— А кто тебе дозволил?

— Овсянникову бумаги нужны.

— Переживет твой Овсянников.

Она отобрала тетрадь и всучила кружку мне в руки.

— Пей.

— Саша, я сам могу решить…

— Решать он может. Ты еще вчера до нужника дойти не мог.

Я вздохнул и подчинился, а она села рядом и поправила край одеяла.

— Не стыдись ты меня, Андрей, я уж больных разных перевидала.

— Я и не стыжусь, Саш.

— Угу-угу. Вот даст Бог, скоро станем жить одной семьей. Разного тебя увижу, не каждый ведь день при полном параде ходить будешь. По-всякому в жизни бывает.

Я посмотрел на Сашу и взял ее руку.

— Благодарствую, Сашенька.

— Кстати, свадьбу Меренского на неделю перенесли, — продолжила она. — Из-за карантина и хвори. Агафоновым отправили вестового, те отнеслись с пониманием.

— Сашка, поди, места себе не находит.

— Ничего, неделю потерпит. Любаша от него не убежит никуда.

Дверь приоткрылась, и в горницу просунулась рыжая физиономия.

— Живой, Андрюха?

Семен стоял, закутавшись в старую шинель. На голове красовалась папаха Моренченко.

— Кто тебя сюда пустил?

— Сам пришел. Юдинцев сказал: тифа нет, а дурью молодецкой заразиться нельзя. Ну или почти нельзя... — Он махнул рукой. — Не помню, доктор по-всякому на меня ругался.

Саша покачала головой и вышла, оставив нас вдвоем.

Рыжий устроился на лавке.

— Ну что, братец, арифметика моя подвела.

— Это мягко сказано.

— Давай уговоримся, что больше так делать не станем.

— По рукам, — хохотнул я.

Через несколько дней я впервые вышел на крыльцо.

Лужи прихватило тонким льдом. Женщины проветривали полушубки и рукавицы, готовя зимние вещи. В небе тянулись в теплые края последние косяки перелетных птиц.

Юдинцев явился ближе к полудню и осмотрел меня.

— Все, — объявил фельдшер. — Карантин снимаю.

Едва я выздоровел, в Лончаково прибыла войсковая межевая комиссия. С землемером приехали писарь, двое цепных, казак от окружного правления и два старика-свидетеля из Козловской.

Землемер оказался дотошным. Ходил по станице, сверял старые затесы, спорил со стариками и заставлял цепных перемерять каждый сомнительный угол.

Первым под раздачу попал Семен.

— По книге у вас пай имеется, — сказал землемер, листая журнал, — а на местности его тайга съела.

— Как это съела? — возмутился Рыжий.

— Колышков нет. Затесов нет. Подход не расчищен. Где ваша граница?

— Так вона от того кедра.

— Мы по кедрам да березам счет не ведем. Ступайте с комиссией и показывайте участок.

Семен попробовал отшутиться, но его заставили идти вместе с цепными, таскать колья и прорубать подход.

Со мной вышло, наоборот.

Когда землемер дошел до моего пая, долго разглядывал колышки, потом велел еще раз натянуть цепь.

— Кто заднюю межу ставил?

— Мы со стариками, — ответил я. — Боялись на соседнюю землю заступить.

— Перестарались. До оврага еще вся полоса твоя. И по ширине несколько саженей не добрали.

Он собственноручно передвинул границу.

Теперь хозяйственная часть двора получилась просторнее. Отдельно мне обозначили клин под пашню и сенокос.

— И запомните, Громов, — пояснил землемер, — это не вольное владение: где хочу, там и ставлю. Ваш надел находится внутри станичного юрта. Пользуетесь землей по приговору общества и войсковым правилам.

В журнале сделали отметку. Окончательный план обещали внести в Козловскую поземельную книгу.

После отъезда комиссии жизнь снова вошла в привычную колею. По утрам особенно чувствовалось приближение зимы, и Саша напомнила о нашем уговоре сходить на дедовский двор.

На выселок Горючкина мы отправились, когда земля подмерзла и тележные колеса перестали вязнуть на раскисшей колее.

Телегу взяли у крестного и на этот раз добрались без приключений. Пока Саша перебирала вещи в дедовском курене, я выносил все, что могло пригодиться зимой.

Мы собрали старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, рукавицы, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры, несколько кусков ровдуги. Из сарая вынесли пчелиный инвентарь, инструменты, мешки с сушеными травами и остатки воска.

В сундуке нашелся добротный дедовский полушубок. Я надел его и сразу утонул в нем. Рукава почти закрыли пальцы.

— Великоват он мне, — заключил я.

Саша обошла вокруг, оглядела.

— Ничего. Плечи перешьем, рукава укоротим, застежки тоже заменить надо. Новый воротник поставлю, слабые места ровдугой подобью. Еще послужит.

Когда телегу нагрузили, Саша пошла запирать курень, а я еще раз обошел выселок. С высокого берега хорошо просматривалась Уссури. Внизу хватало места для пристани, возле дороги можно было поставить конюшню и склады. При таком устройстве приезжий люд не станет толкаться в самой станице.

Все подтверждало прежнюю догадку: продавать такую землю второпях не следовало.

— Помнишь, я просил тебя не торопиться с продажей? — спросил я, когда Саша подошла. — Теперь и сам гляжу и уверен, что место хорошее. Если железная дорога пройдет неподалеку, здесь можно устроить перевалочный двор с пристанью, складами и конюшней. Со временем и постоялый двор с харчевней открыть.

Саша посмотрела на пустой двор, потом на реку.

— Легко сказать, только как такое хозяйство поднять?

— Одной не придется. Ты же скоро мне женой станешь! Али передумала? — Я улыбнулся и слегка приобнял ее за плечо.

Она на это только фыркнула, а я продолжил:

— Но сперва надо все по порядку обсудить с крестным, Овсянниковым и станичным обществом. Берег не наш, да и дорога наверняка пройдет по общественной земле.

— Значит, пока ничего не продаем?

— Пока нет. Сначала узнаем, что нам дозволят здесь устроить и во сколько обойдется хозяйство. Тогда и станем решать.

Саша немного подумала и кивнула:

— Добре, тогда ждем.

На том и порешили.