Абиссинец 1889. Том 4 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 22

По команде Конева мы разделились на группы. Одни оглушали рыбу деревянными колотушками, другие потрошили. Подошедшие женщины принимали икру, еще несколько человек промывали тушки в воде.

Меня поставили рядом с Семеном Семеновичем.

— Режешь неглубоко, — показал он. — Отсюда и сюда. Гляди, ястык не повреди.

Митька на первой же рыбе провел ножом слишком глубоко. Красные икринки брызнули на стол.

— Ты икру достать хочешь или всю рыбу до хребта распахать? — возмутился Семен Семенович. — Мельче нож веди. Вот так!

Я быстро приноровился. Несколько движений: икра в отдельную плошку, внутренности в кадку, тушу дальше на промывку. Там рыбу пластовали, пересыпали солью и укладывали в бочки плотными слоями. Сверху клали деревянный круг и гнет.

Часть пластов шла на вешала. Их расправляли так, чтобы они не соприкасались, и оставляли вялиться. Остальное готовили к копчению.

— Звягинским отдельную бочку, — распорядился Конев. — Мальчишки растут, едоков много.

— Вдовам еще отложить надо, — напомнил кто-то.

— Отложим. И в станичный амбар. Караулам, разъездам, больным и старикам хватит. Для гостевого дома запас тоже понадобится.

Рыбу делили между семьями участников, но часть улова шла на общественные нужды и тем, кто сам выйти на лов не мог.

К полудню мы сделали второй заход, потом третий.

К вечеру руки горели от соли и веревки. Рубаха прилипла к спине, от меня несло рыбой за версту. Я уже думал, что сыт одним запахом кеты до следующей весны, когда Конев поставил передо мной большую миску ухи.

— Ешь, Громов. Кравцов велел тебя лучше кормить. Говорит, в городе исхудал больно.

В миске лежал крупный кусок свежей кеты. Уха пахла укропом и дымком. Жирный бульон оказался на удивление сладковатым, а мясо утреннего улова таяло на языке. Миска быстро опустела.

Домой вернулся под вечер.

Пелагея Александровна встретила в сенях и сразу выставила ладонь.

— В баню иди. А лучше сперва во дворе чешую смой.

— Теть Поль, я только...

— Даже не думай в горницу заходить. От самой калитки рыбой несет.

Баня была натоплена на славу. Я сел на полок, плеснул воды на каменку и вдохнул пар. Когда вошел в дом, за столом уже сидели Саша и парни: Мельников, Меренский, Бортеньев, Медведовский и Моренченко.

Посреди стола высилась стопка горячих блинов. Рядом стояли миски со свежепросольной красной икрой, запеченная кета, грибы, мед и чай.

Прохор принес новый мяч и показал парням.

— Ну что, — объявил он. — Козловским завтра весточку отправим. Пущай готовятся.

— Слыхал, Демьян у них уже команду гоняет, — сказал Меренский. — На выгоне каждый вечер занимаются.

— Пущай, — ответил я. — Так даже веселее будет.

Саша сидела рядом, но не прижималась: при всех такое было невместно. Время от времени она подкладывала мне икру или поправляла миску, если я отвлекался на разговоры.

— Ешь, — тихо сказала она. — Отъедаться тебе надо.

— За один день не выйдет.

— За один, не за один, ешь давай, Андрюша. Не болтай, — улыбнулась она.

Вскоре Олег торжественно внес бутыль с молодой медовухой.

— Теперь пробуем по-настоящему. Вчера Андрей с дороги был, то не считается.

Крестный снял пробку и налил себе. Прохор тоже пригубил, потом Моренченко вызвался оценить.

— Молодая, — заключил Прохор. — Ей еще стоять да стоять.

Моренченко пригубил и одобрительно кивнул:

— Очень недурно вышло.

Медведовскому с Меренским налили понемногу. Олегу Пелагея Александровна поставила узвар.

Саша попробовала каплю и покачала головой.

— Я же говорила, ей еще две седмицы стоять.

— Так чего же вы тогда все пьете? — возмутился Олег, глядя, как уровень в бутыли быстро снижается.

Крестный снова наполнил чарку.

— Дык, сынок, пока не попробуешь, не поймешь, как надо!

Когда гости начали расходиться, я вышел на крыльцо проводить друзей и задержался. Саша помогала Пелагее Александровне собирать посуду, а Прохор с Олегом спорили в сенях о предстоящей игре.

За месяц я привык отзываться на чужое имя, спать вполглаза и держать нож под рукой. Теперь я был связан с тайной службой, о которой не мог рассказать даже близким.

Но здесь, в этих стенах, и с родными мне людьми, я снова был Андреем Громовым.

Глава 8. Товарищеский матч

Большая путина продолжалась еще шесть дней. За это время я стер ладони до мозолей, насквозь пропитался запахом рыбы, который не брала даже баня, и научился почти вслепую потрошить кету. Невод заводили с рассветом, выбирали к полудню, а после короткого перекуса снова выходили на воду. Рыбы шло столько, что вся станица работала с рассвета до заката.

К шестому утру кеты в неводе стало меньше. На седьмое сделали всего два захода, а к вечеру Георгий Степанович Конев объявил:

— Все, братцы. Большую путину мы заканчиваем. Дальше каждая артель для своего хозяйства ловить будет, общественный запас мы заложили справный.

Мы вымыли столы, ножи, кадки и колотушки. Невод хорошенько прополоскали, местами и починить пришлось, а затем развесили сушиться.

Конев оглядел всю артель и довольно кивнул:

— Славно потрудились, благодарствую, братцы!

На том большая путина закончилась, а лето, будто этого и поджидая, сразу пошло на убыль.

По утрам над Уссури все чаще вставал непроглядный туман. Вода потемнела, дул резкий порывистый ветер. Если с вечера курень протапливали лишь слегка, то к утру хотелось натянуть одеяло до ушей. Тайга понемногу меняла цвет: желтели березы, на сопках проступали багряные пятна клена.

Лончаково готовилось к осени.

Женщины солили грибы, квасили капусту, сушили ягоды и коренья. Казаки заготавливали дрова: валили поблизости худые деревья, складывали их штабелями, а вывозить собирались уже по снегу, на санях легче.

На новой кубанской улице уже стояли под крышей несколько законченных срубов. В гостевом доме при станичном правлении настилали полы, ставили перегородки и готовили место под большую печь, которой предстояло топить эту громадину. Тут конечно торопились, и нормальной осадки сруба не дождались, готовясь при необходимости повозиться с полами весной заново, если сильно осядет.

Мой курень тоже накрыли. Сруб оставили осаживаться, но Олег каждый день находил там работу: то перебирал мох, то осматривал бревна, то конопатил щели, которые, по его мнению, пропустили работнички.

Но осень принесла не только хозяйственные заботы.

Наш разъезд задержал у верхней протоки трех китайцев. Они ставили сети в запретном месте. При них нашли бочонки с икрой и две лодки, спрятанные в камышах.

Одного задержанного я узнал сразу. Он прежде работал в артели Ли, помогал чинить нашу баню и таскал бревна на постоялый двор.

Вечером Овсянников собрал в правлении крестного, Албазова, Макара Завьялова и меня. Парамон уехал с поручением в Козловскую, и я снова оказался временно прикрепленным писарем.

— Воруют нашу рыбу, — сказал Глеб Маркелович. — С этим все ясно. Только дело не сходится. Рыбы и на том берегу хватает, вон сколько мы одной кеты в путину добыли. Зачем они полезли туда, где их наверняка заметят?

Задержанный молчал, но, когда привели Ли, заговорил.

Ловля оказалась прикрытием. Люди Ли переправляли через Уссури свои семьи. После ареста англичанина хунхузы начали искать виновных в провале всей затеи, и под подозрение попала артель отходников.

— Они думать, мы русским помогать, — переводил Ли. — Семьи теперь убить хотят. Женщины, дети в тайге прятаться. Как холода придут, погибнут. В Миллионке тоже нельзя, там у хунхузов своих людей много.

Овсянников постучал карандашом по столу.

— Сколько их?

— Семь семей. Всего тридцать один человек. Детей много.

— Если пустить их в Лончаково, то завтра здесь половина китайского берега поселится, — заметил Албазов.

— А если не пустить, то их просто вырежут, — сказал я.