Полиция на похоронах - Аллингем (Аллингхэм) Марджери (Марджори) - Страница 5

– Скажите, вы действительно беретесь мне помочь? Меня пугает, что произошло нечто серьезное. Или вот-вот произойдет. Вы можете мне помочь? Вы в самом деле…

Мистер Кэмпион понимающе кивнул:

– Вас интересует, умею ли я профессионально заниматься подобными вещами или валяю дурака? Это чувство мне знакомо. Но смею вас уверить: я первоклассный профессионал.

На мгновение его водянистые глаза за стеклами громадных очков стали строгими и внимательными.

– Я предельно серьезен, – продолжил он. – Мое милое идиотничанье – в основном врожденная черта характера, но также и своеобразная визитная карточка. Я честен, аккуратен, непредсказуем, как победитель скачек будущего года. Я сделаю все, что в моих силах. А теперь не пора ли мне вас внимательно выслушать?

Он достал письмо Маркуса и пробежался глазами по строчкам.

– Итак, один из ваших дядьев исчез. Вы обеспокоены его затянувшимся отсутствием. Это и является главной причиной ваших волнений?

Джойс кивнула.

– Понимаю, звучит весьма банально. Дядя – взрослый человек и сам решает, как ему жить и что делать. И все-таки его исчезновение не дает мне покоя. Какое-то предчувствие, что с ним случилась большая беда. Я очень боюсь за дядю Эндрю, потому и настояла, чтобы Маркус дал мне ваш адрес. Я чувствую, нам нужен человек, дружественно настроенный к семье, не обремененный кембриджскими предрассудками и не испытывающий благоговейного ужаса перед моей двоюродной бабушкой.

Кэмпион уселся в кресло напротив.

– Вы должны рассказать мне про эту семью. Если не ошибаюсь, они хоть и родственники вам, но весьма дальние?

Мисс Блаунт наклонилась вперед. В ее карих глазах отчетливо читалось желание подробно поведать обо всем.

– Вряд ли вы запомните, кто есть кто в семье, но я постараюсь, чтобы вы получили общее представление о нас. Начну с моей двоюродной бабушки Каролайн Фарадей. Едва ли я сумею дать ее словесный портрет, но пятьдесят лет назад она была знатной дамой, женой моего двоюродного дедушки доктора Фарадея, мастера[7] Колледжа святого Игнатия. Она и остается знатной дамой. В прошлом году ей исполнилось восемьдесят четыре, но она – самая разумная и энергичная в этом семействе. И по-прежнему величественно правит своим домашним королевством, подобно королеве Елизавете и папе римскому, но в одном лице. Слово моей двоюродной бабушки – закон.

Теперь расскажу про дядю Уильяма, ее сына. Ему за шестьдесят. Много лет назад он вложил все свои деньги в фирму, оказавшуюся мошеннической. Оставшись без средств к существованию, вернулся в родной дом под материнское крыло. Бабушка обращается с ним как с шестнадцатилетним подростком, и ему это очень не нравится.

Далее следует тетя Джулия – старшая дочь бабушки и, соответственно, его сестра. Она никогда не была замужем и вообще не покидала родительский дом. Тогда для незамужней женщины такой вариант считался наиболее приличным.

Мистер Кэмпион извлек из кармана конверт, на обратной стороне которого стал рисовать какие-то значки, напоминающие иероглифы.

– Ей ведь за пятьдесят? – спросил он.

Вопрос озадачил девушку.

– Не знаю. Иногда она мне кажется старше своей матери. Тетя Джулия – классический пример старой девы.

– Со всеми неприятными проявлениями? – спросил он, участливо глядя на Джойс.

– Есть такое, – призналась она. – Ну и конечно же, тетя Китти, младшая сестра тети Джулии. Она была замужем, но, когда ее муж умер, семейных накоплений у нее не оказалось. Пришлось и ей возвращаться в родительский дом. А вслед за ней туда попала и я. Моя мама приходилась тете Китти золовкой. Я рано осталась без родителей, и тетя Китти взяла меня к себе. Когда случился финансовый кризис[8], у меня была работа, но бабушка послала за мной, и с тех пор, вот уже полтора года, я являюсь кем-то вроде компаньонки для всех них. Я оплачиваю счета, вожусь с цветами, слежу, чтобы бабушке и остальным своевременно меняли постельное белье, читаю вслух и еще много чего. Иногда играю с дядей Уильямом в шахматы.

– Словом, ублажаете их и выполняете все их капризы, – пробормотал мистер Кэмпион.

– Я не возражаю, – кивнув, рассмеялась она.

Кэмпион вновь заглянул в письмо.

– Постойте, а откуда в семье появился дядя Эндрю? Он ведь не Фарадей, а Сили.

– Я как раз собиралась о нем рассказать. В общем-то, он мне даже и не дядя. Он – племянник миссис Фарадей, сын ее младшего брата. Он вместе с дядей Уильямом вложил деньги в упомянутое мошенническое предприятие и тоже остался без единого пенса. Вскоре он появился в доме своей именитой тетки. Это было где-то двадцать лет назад.

– Двадцать лет?.. – с нескрываемым изумлением переспросил мистер Кэмпион. – И с тех пор оба мужчины живут нахлебниками? Прошу прощения, но это вывело меня из равновесия.

– Они и раньше не утруждали себя работой, – помешкав, сообщила Джойс. – А после потери денег – тем более. Думаю, мой двоюродный дедушка это понимал и потому основную часть финансов оставил своей жене, хотя она и сама происходила из богатой семьи. Есть еще один момент, о котором я должна рассказать, прежде чем перейду к самой важной части. Когда я упомянула, что бабушка управляет своим домашним королевством, это следует понимать в буквальном смысле. Заведенные правила жизни в этом доме не менялись с тех самых пор, как бабушка их установила, а это было где-то около тысяча восемьсот семидесятого года.

Жизнь в доме напоминает часовой механизм. Все должно делаться в установленное время. По воскресеньям каждый член семьи обязан посещать утреннюю церковную службу. Большинство из нас ездит туда на машине – на «даймлере» тысяча девятьсот тринадцатого года выпуска. Но мы по очереди составляем компанию бабушке, которая летом ездит в церковь на двуколке с откидным верхом, а зимой – в двухместной карете. Кристмас – наш кучер – наверное, ровесник бабушки. Но в городе все их знают, и движение останавливается, пропуская их вперед. К счастью, пока обходилось без происшествий.

Хмурое лицо мистера Кэмпиона просветлело.

– А ведь я их видел! – воскликнул он. – Я как-то ездил в Кембридж, и мы с Маркусом встретили их экипаж. Боже, как же давно это было!

– Если вы видели серого жеребца, он и сейчас возит бабушку, – уточнила Джойс. – Пеккер. Непревзойденный Пеккер… Так на чем я остановилась? Мы живем в доме моего двоюродного дедушки Джона Фарадея. Дом стоит близ Трампингтон-роуд, в предместье города. Большое L-образное здание, выходящее углом в переулок Орфея. Оно со всех сторон обнесено высокой стеной. Бабушка считает, что стену нужно сделать еще выше, поскольку теперь люди ездят в автобусах и видят происходящее у нас.

– А подъезд к дому называется Сократовским тупиком, – вставил Кэмпион.

– Откуда вы знаете? – удивилась Джойс.

– Одна из городских достопримечательностей. Или была таковой в мои юные годы. Теперь я четко представляю, в каком месте вы живете. Давайте вернемся к дяде Эндрю.

Девушка глубоко вздохнула:

– Все это началось в позапрошлую субботу во время обеда. Мне неловко об этом говорить, но, думаю, вы поймете. Бабушка обращается с домочадцами как с иждивенцами. А поскольку все они уже в возрасте и характер у каждого отнюдь не золотой, они постоянно задевают друг друга и ссорятся, как когда-то в детстве. Исключение составляет лишь моя дорогая тетя Китти. Она женщина простодушная и совершенно безобидная. Но тетя Джулия ужасно давит на нее, как и на обоих мужчин, за что они ее ненавидят. Да и между собой они тоже не ладят. Вспышки неприязни могут тянуться днями. Ссора, разразившаяся тогда за столом, назревала почти неделю. Думаю, у них дошло бы до потасовки, если б не бабушка. В ее доме потасовки под запретом наравне с чаем, подаваемым утром в постель, и слушанием граммофона по воскресеньям.

Итак, мы обедали. Обед состоял из восьми блюд. Все чинно, в строгой последовательности. Но атмосфера за столом накалялась, делаясь невыносимой. Мне думалось, что вот-вот дядя Уильям забудется и ударит дядю Эндрю столовой ложкой по голове, не побоявшись бабушкиного гнева. Тетя Джулия находилась на грани истерики, а тетя Китти беззвучно плакала над своей тарелкой с салатом. И вдруг раздался оглушительный грохот. Мне показалось, будто звук исходил из самой середины комнаты. Такой грохот вам вряд ли доводилось слышать. Тетя Китти пронзительно вскрикнула – ее крик был похож на гудок маневрового паровозика – и вскочила со стула. Дядя Уильям, забыв, что находится за столом, стал бормотать ругательства, уже не помню, какие именно. Тетя Джулия была готова дать волю своей истерике. Дядя Эндрю бросил вилку. А бабушка, сидевшая как статуя на своем любимом стуле с высокой спинкой, постучала пальцами по столу. Ее руки стали совсем костлявыми. Пальцы кажутся вырезанными из слоновой кости. «Китти, сядь», – тихо и невозмутимо произнесла она. Потом повернулась к дяде Уильяму: «Однако! Ты очень давно живешь в моем доме, и пора бы усвоить, что я не потерплю бранных слов у себя за столом. И потом, всем вам следует знать, что гиря напольных часов раз в пятнадцать лет срывается с цепочки и падает». «Да, матушка», – ответил ей дядя Уильям, и больше за весь обед никто не произнес ни слова.