Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 37

Прайс посмотрел на воду в старой выемке, ржавую и неподвижную.

— И когда папку прочтут…

— Тогда ее уничтожат, — сказал я. — Поэтому считайте со мной. Грузовик стоит тут с ночи на девятое, значит, они пересели в другую машину около трех утра. Сегодня четверг, полдень. Прошло тридцать три часа.

— Сколько у нас есть в запасе?

— Скорее всего уже почти ничего, — сказал я. — Пока он говорит то остается жив. Кастелло человек неглупый и понимает это лучше нас с вами. Значит, он тянет, вспоминает по кусочку, путается в номерах счетов и просит время. Сутки, может быть, двое. Надеюсь к нему еще не применили пытки.

Я захлопнул дверцу машины.

— Поехали. Мне нужен телефон и список всех, кто за последние полгода запрашивал чертежи коммуникаций этого объекта.

Глава 17

Связной в городе

Список отсутствующих Прайс принес в час дня.

Из восьмой смены в среду и в четверг на службу не вышел один человек. Надзиратель Гарланд Кобб, тридцать четыре года, шесть лет в системе, три из них в блоке Д. По табелю сменщик Реймера, заступает с шести утра. Девятого мая не явился, телефон дома молчит, жена в Кентукки у матери с апреля.

— Дом проверяли? — спросил я.

— Помощник шерифа заезжал утром, — сказал Прайс. — Дверь заперта, машины нет, почта в ящике за два дня.

— Марка машины?

— «Шевроле Бискейн» шестьдесят седьмого года, светло-голубой. Номер иллинойский.

Помощник шерифа нашел ее в четверть четвертого, в Херрине, в шести милях к северо-западу.

Это промышленная окраина, тупиковые подъездные пути, кирпичные корпуса тридцатых годов, битое стекло в рамах, трава сквозь бетон. Шахты тут закрылись давно и производства ушли следом.

«Бискейн» стоял у торца длинного двухэтажного здания с выцветшей вывеской по фасаду: «Уильямсон Каунти Принтинг Ко.». Машину поставили не на дороге, а за углом, со стороны разгрузочной рампы, куда с улицы не заглядывают.

Дверцы не заперты. Ключ в замке зажигания.

Я обошел автомобиль дважды, ничего не трогая.

Пыль на капоте лежала слоем, а на стекле сохранился рисунок от дождя, ливень тут прошел во вторник вечером, с тех пор машину не двигали. Из-под левого переднего колеса вытекла и засохла тонкая струйка масла.

Дверь типографии со стороны рампы стояла приоткрытой на ладонь.

— Дэвенпорт, останьтесь у машины, — сказал я. — Никого не подпускайте, включая помощников шерифа.

Внутри пахло как и полагается в брошенном печатном цехе, смесь ушедшего в бетон типографского масла, керосина, ржавчины и голубиного помета.

Цех занимал первый этаж целиком, футов двести в длину. Свет шел сверху, через стеклянный фонарь в крыше, наполовину выбитый.

Оборудование вывезли не полностью.

У дальней стены стояли две наборные машины «Линотип», тигли снятые, магазины с матрицами унесены, из станин торчат обрубленные провода. Рядом тигельный печатный станок «Чандлер энд Прайс», педальный, довоенный, с маховиком в человеческий рост.

Вдоль прохода тянулись наборные кассы, часть опрокинута, по полу на протяжении двадцати футов рассыпан свинцовый шрифт, тысячи литер.

По полу лежала пыль особого свойства. В типографиях она смешана с угольной сажей от красочных валиков и с окисью свинца, имеет серо-черный жирный вид и превосходно держит след.

Следы вели от двери.

Я остановился на пороге и минуты три просто смотрел, не двигаясь.

Дорожка вела вглубь цеха, к прессу. Тут прошли двое или трое. Отдельно, поверх, лежал волок, две параллельные борозды шириной дюймов по восемь, идущие от середины цеха к прессу.

Так выглядит след человека, которого волокли под мышки, ногами по полу.

Я пошел по стеночке, у наборных касс, светя фонарем под острым углом и снимая на пленку через каждые несколько шагов.

Кобб лежал за станиной пресса.

На левом боку, поджав колени, в форменных брюках и в белой рубашке без галстука, форменную куртку с него сняли и бросили рядом. Ботинки на месте, шнурки завязаны.

Кисти рук стянуты за спиной нейлоновым шнуром, оба конца оплавлены зажигалкой.

Тот же шнур и прием, что и в кузове грузовика.

Я присел и осмотрел его.

Одно входное отверстие, у основания черепа, слева, за ухом. Диаметр малый. Вокруг плотный ободок копоти и точечные внедрения несгоревшего пороха в кожу на площадке около двух дюймов.

Выстрел в упор или с расстояния в два-три дюйма. Выходного отверстия нет.

— Малый калибр, — сказал я Прайсу, подошедшему сзади. — Двадцать второй, скорее всего, из пистолета. Такая пуля входит в череп и остается внутри, теряя направление и разрушая мозг. Крови мало, шума тоже.

— Профессионально.

— Экономно, — сказал я. — Его связали, привели сюда, посадили или поставили на колени и убили одним выстрелом сзади. Сэкономили патрон и время.

Трупные пятна на нижней стороне тела не бледнели при нажатии пальцем, значит, прошло больше двенадцати часов. Окоченение из челюсти и шеи уже уходило, а в коленях держалось. Температура в цехе стояла около семидесяти по Фаренгейту.

— Позавчера ночью или вчера рано утром, — сказал я. — Точнее скажет вскрытие. Прайс, вызывайте коронера округа и полицию штата. Пусть везут фотографа с хорошей вспышкой, тут темно.

Дальше я работал по обычному порядку, сначала общий вид, потом узлы и мелочи.

В десяти футах от тела, у станины, лежала одна гильза.

Латунь, длина корпуса чуть меньше полудюйма, донце с закраиной, кольцевое воспламенение. Двадцать второй, длинный винтовочный. Я снял ее пинцетом и упаковал отдельно.

Отпечатков в цехе не искал совсем, на такой пыли и на такой ржавчине их не бывает. Зато следы обуви лежали как в учебнике.

Я отснял и залил гипсом четыре.

Два крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, бортик по краю, отдельный блок на пятке. Размер одиннадцать с половиной. Тот же рисунок, что и в техническом проходе тюрьмы, и, судя по трещине в третьем грунте от носка, та же самая пара.

Третий покупная подошва помельче, размер десять.

Четвертый это форменный ботинок Кобба.

По расположению читалось все. Кобб вошел сам, на ногах и прошел двадцать футов. Дальше борозды волока тут он либо потерял сознание либо отказался идти дальше.

Карманы я осмотрел на месте, до приезда коронера, под запись Прайса и с описью.

В правом переднем ключи, семь долларов бумажками и мелочь. В левом расческа и пачка сигарет.

В нагрудном кармане рубашки лежала квитанция.

Мотель «Пайнвью», Западная тринадцатая дорога, номера 6, 7 и 8, оплачено за пять суток вперед наличными, восемьдесят четыре доллара, дата второе мая. Подпись плательщика неразборчива.

А в брючном кармане куртки, брошенной рядом, нашелся спичечный коробок.

Обложка глянцевая и синяя. «Отдых у Барни. Пиво, бильярд, живая музыка по субботам». Адрес Карбондейлская дорога, Херрин.

Я держал коробок за края и долго рассматривал.

Кобб не курил. В пачке из левого кармана недоставало четырех сигарет, зато спички лежали в куртке, а не при сигаретах. Коробок совсем новый, с полным набором.

Такие коробки берут с прилавка горстью и суют в карман машинально. Или дают вместе с ключом от номера.

— Прайс, — сказал я. — Что это за заведение?

— Придорожный бар с бильярдом, — сказал Прайс. — Мимо него по шоссе едут все. Информаторы у шерифа на него давали пару раз, там приезжие, не местные, сидят тихо, тратят наличные и не связываются ни с кем.

— В той же стороне, что и мотель?

— Две мили друг от друга.

Я сложил квитанцию и коробок в отдельные конверты.

Карьер я оставил на вечер, а вернулся туда в шесть, когда коронер увез тело.

Грузовик стоял, как и утром. Номерных знаков на машине не имелось вовсе, номер двигателя срезан вместе с площадкой, заводскую табличку на приборной панели сорвали с заклепками. Осталась рама.

На «М-35» серийный номер выбивается на правом лонжероне рамы, снаружи, за передним колесом. Место грязное, вечно в масле и в дорожной корке, поэтому туда и лезут в последнюю очередь.