Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 10

Он помолчал.

— Мы построили эту плотину за пять лет. В пустыне, при ста двадцати градусах, без единой готовой технологии, все, что тут применили, придумывали по ходу. Она стоит сорок лет, дает электричество на три штата и воду на двадцать миллионов человек. И простоит еще тысячу лет после того, как нас с вами забудут.

Он повернулся ко мне.

— А потом приезжает девочка с немецким прибором, — сказал он, и голос сделался холодным и очень четким, — и ищет трещины там, где стоит монолит, способный простоять тысячи лет.

В голосе его не звучало ни злобы, ни раздражения. Только уверенность человека, у которого за спиной три с четвертью миллиона кубических ярдов доказательств.

— Мне жаль ее, агент, — добавил Ван Дорн. — Искренне жаль. Но она искала не там, где надо.

Я поднялся.

— Спасибо за кофе.

— Заходите еще. — Он не встал. — Старики любят, когда их слушают. Меня тут слушают из вежливости, а вы даже записывали.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь.

Глава 5

Закрытый архив плотины

После разговора с Ван Дорном я отправился копать дальше.

Архив помещался в цокольном этаже административного корпуса, в конце коридора за железной дверью с табличкой «Технический архив. Вход по разрешению».

Разрешение подписал Финдли, довольно неохотно, с оговоркой, что материалы строительного периода имеют историческую ценность и обращаться с ними следует бережно. Ключ выдал Осгуд.

Внутри пахло бумагой и пылью, тем сухим, чуть сладковатым запахом, который зачастую стоит в помещениях, где сорок лет лежат старые документы и никогда не бывает сырости.

Комната оказалась длинной, с низким потолком и без окон. Вдоль стен стояли стеллажи от пола до перекрытия, забитые папками в картонных переплетах.

Посередине помещались два стола под лампами с зелеными абажурами. В дальнем конце шкафы с чертежами: неглубокие широкие ящики, по двадцать в стопке.

Хозяйничала здесь женщина лет шестидесяти по имени Дороти Пейдж, сухая, в вязаной кофте поверх платья, в очках на цепочке.

— Журналы укладки, — сказала она, когда я объяснил, что мне нужно. — Тридцать пятый год. Какой месяц?

— Начнем с лета. Июнь, июль и август.

— Это стеллажи с четвертого по седьмой. — Она пошла вдоль стены, ведя пальцем по корешкам. — Журналы велись отдельно по каждому блоку и сводные по сменам. Вам какие?

— И те и другие.

— Тогда садитесь, это надолго.

Она носила папки по две, к половине одиннадцатого на столе выросла стопка высотой фута в полтора.

Устройство журналов я разобрал за час.

Каждая запись занимала разворот. Слева писали блок, слой, дата, смена, номер бадьи, объем в кубических ярдах, марка смеси, температура смеси при укладке, температура воздуха.

Справа велись примечания, отметки о вибрировании, заделке трубопроводов охлаждения и браке. Там же стояли подписи: производитель работ, приемщик, инженер.

Почерки менялись от смены к смене. Писали чернилами и химическим карандашом, который сейчас редко встретишь. Грифель с анилиновым красителем, при увлажнении дает густой фиолетовый след, оттого им и любили писать в поле и в сырости, где чернила расплывались.

Я шел подряд, от июня.

Работа нудная и медленная. Развороты, цифры, подписи, снова развороты.

Иногда попадались записи о происшествиях. Падение инструмента, обрыв троса на эстакаде, задержка бадьи, отказ насосной станции.

К двум часам я добрался до августа.

На записи от девятнадцатого числа остановился.

Не потому, что в ней стояло что-то особенное, а потому, что следующая запись была датирована двадцать третьим.

Я вернулся и просмотрел корешок.

Журнал сшит нитками, в шесть проколов. Между разворотом от девятнадцатого августа и разворотом от двадцать третьего в сшивке стояли остатки листов: узкие полоски бумаги шириной около одной восьмой дюйма, оставшиеся от вырезанных страниц.

Три двойных листа. Шесть страниц.

Я взял лупу.

Обрез шел ровно и близко к сшивке, на расстоянии около трех шестнадцатых дюйма от прокола. Ни разрыва, ни зазубрин.

Край гладкий, местами блестящий. Резали не ножницами, они дали бы волнистую линию и заломы. Резали лезвием по линейке, потому что край прямой на всю длину, без единого отклонения.

Бумага в месте разреза посерела и слегка смялась по краю. Так стареет любая бумага на срезе. Значит, резали не вчера.

— Миссис Пейдж.

Она подошла.

— Тут вырезаны страницы, — сказал я. — С двадцатого по двадцать второе августа тридцать пятого года.

Она наклонилась и долго смотрела.

— Господи, — произнесла она.

— Кто имеет доступ в архив?

— Я, — сказала она. — Мистер Финдли. Мистер Мид. Инженерная служба по заявке. И мистер Ван Дорн, у него постоянный ключ с сорок девятого года, он тут работает с историческими материалами.

— Журнал посещений ведется?

— Ведется с шестьдесят четвертого, когда я пришла. — Она поджала губы. — До этого велся как придется.

— А это когда отрезали?

— Не при мне. — Она провела пальцем по срезу. — Бумага потемнела. Это давно.

Я сфотографировал корешок с приложенной линейкой, восемь кадров, с двух сторон, при разном освещении.

Потом занялся тем разворотом, что шел следом за вырезанными.

Двадцать третье августа. Обыкновенная запись, блок, слои, объемы, температуры, подписи.

Я вынул из ящика лампу.

Ультрафиолетовая лампа у меня была небольшая, портативный источник в металлическом корпусе, с фильтром Вуда, от аккумулятора.

Вещь тяжелая и капризная, но незаменимая. Под ультрафиолетом бумага светится, а всякое инородное вещество на ней нет. И наоборот, некоторые красители дают собственное свечение.

— Можно погасить свет? — спросил я.

Миссис Пейдж щелкнула выключателем, в архиве стало темно, только из-под двери шла полоска света.

Я включил лампу.

Бумага под фиолетовым светом отозвалась мутноватым голубым свечением. Так светится старая бумага из-за отбеливателей и продуктов старения целлюлозы.

Написанное чернилами проступило черным. Записи химическим карандашом дали иной эффект.

Анилиновый краситель под ультрафиолетом гасит свечение и выходит темно-лиловым, почти черным, с фиолетовым ободком.

Я перевернул лист двадцать третьего августа обратной стороной. На чистой стороне, там, где никаких записей не полагалось, что-то проступило.

Не текст, а отпечаток текста.

Химический карандаш пишет с нажимом, грифель у него мягкий. Часть красителя переходит на нижележащий лист под давлением руки, особенно если писали на весу, положив журнал на колено или на доску.

Обычно этот перенос не виден вовсе, он слишком слабый. Но под ультрафиолетом проявляется, потому что даже ничтожное количество анилина гасит свечение бумаги.

Отпечаток шел зеркально, слабо, местами рвался.

Я подвел лампу ближе и повел под углом.

Разбирать пришлось долго, минут сорок. Я переписывал в блокнот по букве, сверяя, переворачивая мысленно каждое слово.

Первым проступило слева, столбцом, то, что в этих журналах всегда стояло в графе смеси.

MIX C

И ниже, повторенное трижды, с цифрами рядом.

Марка «C».

Я поднял голову.

— Миссис Пейдж, у вас есть спецификации бетонных смесей за тридцать пятый год?

— Есть.

— Что такое марка «C»?

Она принесла папку и раскрыла под лампой.

— Марки от «A» до «F», — сказала она, водя пальцем по таблице. — Различались по крупности заполнителя и по расходу цемента. Марка «A» самый крупный заполнитель, до девяти дюймов, для внутренней массы блоков. Дальше по убыванию. Марка «C» заполнитель до трех дюймов, повышенный расход цемента.

— Где ее применяли?

— По спецификации, — она перевернула страницу, — в местах со стесненной арматурой, у закладных деталей и в наружных гранях блоков, где нужна плотная структура.

— То есть в тех местах, где крупный камень не пролез бы.