Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 63

Я поворотом предплечья вырвал правую руку из захвата и от души долбанул держащего левую по своду стопы.

Это больно. Кожаная бота — не сабатон.

Моя левая рука тоже освободилась.

Я щучкой нырнул вниз, кувыркнулся, подхватив Слезу. Тесно, да. Коридор шириной в пару метров и куча народа вокруг. Вот только большая часть занята: пытается продавить моих парней у спусков.

А против меня всего трое. Нет, уже двое. О, один. Потому что кидаться на меня со смешными топориками — это отличный способ покончить с собой.

Талис уже очухался (быстро), но нападать не стал. Отпрыгнул и заорал по-своему.

И в люк посыпались его соратники.

То, чего я не ожидал. А мог бы. Видимо, по голове мне все-таки прилетело.

Сколько весит полдюжины воев в экипировке? Полтонны где-то. И эти полтонны оказались на мне. Был бы со мной Волк, я бы увернулся. Но Волка не было и пришлось выкручиваться самому. Нет, пару-тройку прыгунов я достал. Но они просто прибавились к общей массе, только кровью своей штаны мне перемазали.

В прошлом я уже изображал черепаху, придавленную сапогом: в бою всякое случается. В завале главное что? Сохранить возможность дышать. Это мне удалось. Лицо оказалось между двух слабо шевелящихся тушек, и еще один прилег сверху, угодив прямо на острие Вдоводела. На пользу такое не идет. Жизни в нем осталось немного.

Во мне тоже. На ногах у меня подергивался один почти покойник. На нем еще одно тело. Пятый по счету, да? Этот умер уже насовсем. Лежал спокойно. И даже пользу некоторую приносил: играл роль пассивного прикрытия. Снаружи оставалась часть моего живота и трудно сказать, к лучшему это или нет. Да, я им дышал, вернее, пытался, потому что кто-то нехороший, а, может, и нехорошие, старательно тыкали в эту нужную мне часть тела чем-то острым. Пробить бронь не получалось, но все равно неприятно.

А потом один из тыкальщиков свалился на меня и очень характерно задергался и захрюкал. Порадоваться я не успел: из тушки над моим лицом проклюнулся наконечник стрелы. Было темновато, но его я разглядел очень хорошо, потому что до моего лица наконечнику оставалось каких-то пять сантиметров.

— Я здесь, здесь! — заорал я по-скандинавски.

Вышло так себе. Попробуйте сами покричать в таких условиях.

И бой вокруг, а это шумно. Естественно, меня не услышали. Что радовало: добить больше не пытались.

Я попытался реконструировать общую картину. Я живой. Но малоподвижный. Лежу прямо под люком на крышу. На мне — группа товарищей. Вернее, нетоварищей, которые уже успокоились. Вернее, упокоились, потому что больше не трепыхаются. Стрела, пробившая насквозь тушку в плохонькой, но броне, это наша стрела. Потому что такие сильные луки есть только у моих. Значит крыша теперь наша. И первый этаж тоже, хочется верить. Но я на втором, а второй — за гадиной Талисом. И его парни все еще пытаются прорваться на первый.

Что происходит во дворе, я мог только догадываться. И догадывался, что раз наши на крыше, то во дворе тоже все неплохо.

В принципе расклад можно было бы считать выигрышным. Второй этаж моего терема для врагов — ловушка. Покинуть его можно только через спуски и через люк на крышу. Окна в комнатах есть, но в них не протиснется даже подросток: это бойницы, а не окна.

Неплохой расклад. Если не считать меня.

Извлечь меня из-под трупов Талис при должной осторожности сможет, несмотря на простреливающийся люк. Чудинсккий вожак меня не убьет: слишком продуманный. Выкуп потребует. А Заря за мою жизнь серебром по весу заплатит. Но дело не в серебре. Его как раз не жалко. Но я понятия не имею, сколько врагов уцелело. Если хотя бы сотня, то проблем они нам доставят. Могут даже попытаться снова напасть. А если и уйдут, то тоже ничего хорошего. То, чему меня научили европейские кампании под знаменами Рагнара и его сыновей: нельзя платить вымогателям. Тем более платить много. Потому что они вернутся. И прощай мои дальние походы с базой в Плескове.

Господи, о чем я думаю? Мне бы выжить, а я стратегические планы строю. Нет, мне определенно по голове прилетело.

Хряп!

Ударило так, что из моих легких вышибло последние остатки воздуха.

Это сверху на моих мертвых недругов что-то скинули.

Или кого-то.

— Хряп!

Да мать их! Они добить меня хотят, что ли!

Еще один труп?

Нет, не труп. Трупы не орут на чистом скандинавском: «Я иду!»

Вздохнуть я опять не успел. Опять прилетело. И еще. И снова.

Мой туманящийся от недостатка кислорода разум сумел делать правильный вывод: в атаку пошла тяжелая пехота.

К сожалению, пошла она по мне в прямом смысле этого выражения. Так что оценить успешность атаки я не смог. Ибо наступила тьма.

Я лежал на земле. Земля была холодная и мокрая. Это очень хорошо чувствуется, когда ты голый.

Встать я не мог, потому что сверху на мне лежало здоровенное бревно. Почему-то волосатое. Однако голова моя торчала наружу и поэтому дышать я мог более-менее свободно. Мог бы свободно, если бы не бревно, которое было не только волосатое, но и вонючее. Надо мной было небо. И облака. Больше ничего. А еще я слышал шум. Бубнящие голоса. И звуки. Разнообразные. Потом порыв ветра донес до меня запах. Примерно так пахло на поле битвы. Кровью и дерьмом.

Кто-то тронул мою щеку.

Я повернул голову и оскалился: волк. Не мой. Обычный, серый. Тощий. Я бы такому голову свернул одним движением. Но бревно придавило мои руки.

Волк оскалился. Я ему нравился. Как еда. Но я не еда. Это он — еда. Мне следовало это показать и я зарычал.

Волк отпрянул. Он испугался. Но не сильно. Он ждал.

Я зарычал еще раз, потом мне удалось повернуть прижатую руку и ухватиться за шерсть на бревне. И немного повернуться. Теперь я мог больше: упереться локтем второй руки в бревно. Я так и сделал и мое тело еще глубже погрузилось в землю. Я, настоящий, удивился собственной силе. Я, тот, не удивился ничуть: земля сейчас мягкая, в ней много воды.

Волк, увидев, что я шевелюсь, попятился. А потом и вовсе исчез с моего поля зрения.

Я заерзал, заизвивался, как угорь, и выполз из-под волосатого бревна.

Это у меня получилось удивительно ловко.

Бревно оказалось не бревном, а ногой. Огромной волосатой ногой, которая росла из еще более огромного брюха. На задней части ноги я увидел глубокую кровавую борозду. Волк, который хотел меня съесть, слизывал с нее кровь. Увидев, что я встал, он тихо-тихо зарычал.

Я не обратил на него внимания, сунул ногу в яму, которая осталась после меня, зацепил ногой и вытащил шкуру, которая сползла, когда я выкарабкивался.

Я, настоящий, понимал, что мне повезло. Не будь земля такой мокрой и мягкой, нога раздавила бы меня. Мне, этому, было все равно. Он хотел есть.

Я, тот, знал, что надо делать. Обвязав вокруг бедер грязную шкуру, я обошел тушу и остановился.

Их было трое. Они разрубили шкуру и теперь отделяли мясо от моего хобота! Причем один из них, тот, что всегда пресмыкался передо мной, потому что был самым сильным из них и знал, что иначе я его убью, держал в руке мой топор. Самый лучший топор в этом мире, потому что я его сделал и именно им разрубил обе ноги Много Мяса. И когда я разрубил жилы на второй ноге, то споткнулся на промоине и зверь меня придавил. И пока я лежал под ним, зверя добили и начали есть. Без меня. И рубили его моим топором.

Те, кто слабее, сбились кучей и смотрели, как трое едят. Будь я здесь с самого начала, то сейчас все поели бы понемногу. А потом разожгли бы костер и стали бы жарить мясо, ведь так оно намного вкуснее, и жевать его легче, и живот после не такой тяжелый.

Мой рот наполнился слюной, а грудь — яростью.

Меня никто не видел: все смотрели только на еду.

А потом я прыгнул. Вырвал свой топор и ударил им вора в висок. У нас крепкие головы, но топор был очень хорош. Этот прозрачный камень размером с два моих кулака я нашел почти готовым. Лишь немного заострил и привязал к обрубленной ветке из тяжелого и крепкого дерева ремнем из сырой кожи двурогого зверя. Когда кожа засохла, я получил самое лучшее оружие. Однажды пробил им голову медведя. А у медведя череп крепче человеческого даже если знать, куда бить.