Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 50

Вилд рявкнул: «Дорогу княгине!» и варяги двинули коней прямо на народ.

Плесковичи поспешно сторонились. Кони у варягов боевые, злые.

Заря подъехала к помосту и ловко соскочила на него прямо с седла. Потому и надо было — верхом. Пусть она дочь и жена князя, но женщина. Так думают многие. Стоит напомнить о том, что Заря еще и воительница. В первую голову воительница, а только потом женщина. Никто здесь не убил столько врагов, сколько она. Даже суровые нурманы.

Заря сдвинула меч так, чтобы не мешал, и уселась в кресло, поставив ноги на подвинутую тем же Боричем скамейке. Не потому, что мала ростом. С мужем они вровень. Так положено.

Поставила ноги, полюбовалась на сапожки, ладные остроносые, красного бархата, с черной и серебряной вышивкой. Красота же! Даже настроение получше стало.

И кто же это ныне ее потревожил? Кто с кем судится?

Угадать нетрудно. Вот он. Немного в стороне, в окружении нескольких десятков плесковичей возвышался боярин Говен. Возвышался, потому что не на земле стоял, а на телеге. И оттого сейчас оказался повыше сидящей Зари.

Взгляд княгини Говен встретил уверенно и поклонился не сразу. Даже и не поклонился, а так, кивнул.

Заря постаралась вспомнить, что о нем говорили ближники мужа и что она сама видела.

Говорили разное. Что богат, что уважаем в городе, но и только. Среди союзных Ставу старшин его не было.

Не помнила Заря его и среди тех, кто кричал против мужа, когда того звали на княжение.

Получалось: Говен сам по себе.

Но так не бывает. Кто бы ты ни был, а должен быть с кем-то. Или над всеми.

Как Ульф.

Народ на рыночной площади собрался разный и еще подходили. Суд — это же интересно. Большая часть торговцев попрятала товары и тоже присоединилась к зевакам.

Он что же один судится, Говен? Неужто требовать от князя пришел? Заря нахмурилась…

Нет, не от князя. Вот еще один тяжущийся, от остальные отдельно, будто сторонятся его. Смерд. С ним — трое. Двое молодших, один совсем юнец, и дедушка.

А непростой дедушка. Сложен, как воин. И держится так же, уж в этом Заря разбирается. Кабы не седая борода, за пояс заправленная, так и не скажешь, что стар. А это что у него на плече? Гусли? Интересный старик. Надо бы потом с ним потолковать. Но это потом. Сейчас — суд.

Судить Заря не торопилась.

Отец не раз говорил: судье спешить не следует. Заря запомнила.

И теперь не торопилась. Оглядела люд плесковский, оглядела своих: на местах ли?

На местах. Вилд и Влиск, конные, у помоста. Борич занял место за ее спиной: Заря видела тень. Братья Варгдропи — рядом. Тот, который Вилмар, ухмыляется, второй, Торнюр, тоже скалится, но — недобро.

«Варгдропи» — плохое прозвище. Его тем дают, у кого отец вне закона признан и с родной земли изгнан.

Но для братьев такое прозвище — гордость. У них серебряные гривны на шеях и золото на пальцах. И ясно всем, кто понимает: не в наследство получено сие, а железом добыто.

Заря положила шуйцу в перчатке из кожи новорожденного козленка на оголовье меча, шевельнула десницей: начинайте.

Ожидаемо первым заговорил Говен.

Красиво заговорил, мудрено. И голос у него сильный, басистый.

Однако из его хитро плетеных словес и похвальбы Заря мало что поняла. Да и не собиралась понимать.

Однако не перебивала. Это как поединок. Пусть побахвалится, помашет языком, пыл подрастратит. А потом Заря его как ей удобно развенет, поставит и на клинок нанижет.

Она не слушала боярина, даже не смотрела на него, потому что ей интересней было, как народ Говена слушает.

Слушали по-разному. Кто — рот раскрыв, заслушавшись, кто — с тревогой явной, да еще и на Зарю время от времени поглядывая: что она? Как ей?

Заря вид блюла равнодушный, разок даже ручкой рот прикрыла, словно зевая.

Не нравился ей Говен, ой не нравился. И сам он, и то, что не было в нем к ней, княгине, уважения. Хотелось сказать брату, чтобы угостил боярина плетью. Да по глазам полоснул, чтоб не пялился на нее так нагло.

Боярин разошелся. Вещал, взмахивал руками. Явно не для Зари старался, а как раз для люда плесковского.

Сосутяжник его погрустнел совсем, глаз не поднимал, глядел в землю.

А вот дедушка с гуслями слушал внимательно.

Странный он. Не похож на смерда. Держится иначе. Воин? Возможно. Бывали среди гусляров да сказочников и бывшие вои. Старые да калечные, что и век воинский пережили и добра скопить не сумели. Или погибло все.

Заре наскучило слушать. Она повернула голову, жестом попросила Борича наклониться:

— Рог с тобой? — спросила княгиня. — Дунь-ка!

— Знак какой? — уточнил варяг.

— А никакой. Главное — погромче.

Борич ухмыльнулся.

И дунул.

Славно вышло. Кое-кто из толпы аж присел. А боярин, напротив, подпрыгнул слегка. И умолк.

Все умолкли.

— Ты зачем меня позвал, смерд? — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Слушать, как ты народ мутишь? Забыл, что не на вече пришел, а на суд княжий? Мне говори!

— Так я тебе и говорю. Кому ж еще?

Растерялся боярин.

Но вышло хорошо.

— Тебе? — повторила Заря. И подпустив в голос ярости: — Тебе⁈ Ты с кем говоришь, боярин? С бабой своей сущеглупой? Забыл, кто я⁈

Ну скажи еще что-нибудь. Вякни. И тогда Заря с огромным удовольствием сделает то, что хочется.

Не вякнул. Спохватился. Или почуял, что все его прихвостни против варягов — ничто.

Поклонился, на сей раз в пояс. Проговорил почтительно:

— Моя вина, госпожа наша Заря Труворовна. Дозволишь ли речь вести об обиде моей?

Вот. Совсем другое дело.

— Дозволяю, — милостиво кивнула Заря. — Веди.

— Благодарю, милостивая княгиня! Вот этот человек, Клест, — Жест в сторону грустного мужичка. — Взял у меня зимой двадцать мер зерна, обещавшись с весенего урожая вернуть сорок. А три седьмицы тому взял еще двадцать мер, обещавшись вернуть и за них сорок, но уже по осени. И не вернул. В том у меня жеребьи есть… — Говен поднял палочки с насечками, что были в ходу у смердов. — И видоки тому ряду тоже!

Собравшиеся вокруг боярина разом заорали.

— Дунь-ка еще разок! — крикнула Заря Боричу.

Варяг дунул. Видаки умолкли.

— Напомню, кто забыл, — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Тут не вече. Тут княжий суд. Орать можно… — Люди вокруг боярина оживились, — но за плату. А плата — три удара кнутом. Однако можно откупиться. Двадцатая доля гривны серебром. И вот еще: я добрая, потому когда бить станут, орать разрешаю. За то платы не будет.

Собравшаяся толпа загудела. Повеселила их княгиня. Но гул был негромкий. В словах княгини более никто не сомневался: видно, что строга. Но кнута не хотелось никому.

— Хочешь от него чего? — спросила Заря у Говена.

— Свое получить, — с достоинством сообщил боярин. — Сорок мер ныне и сорок по осени. А нет, так огнище Клеста мне передать, а его самого с домочадцами в заложные холопы, покуда долг не вернет! Вот жеребьи мои!

Один из боярских прихвостней передал две долговые палочки Влиску, тот — Боричу, а Борич — Заре.

Все верно. По двадцать засечек. Около каждой — отдельный значок. Мера.

— Услышала тебя, Говен, — сказала Заря. — Теперь ты, Клест, да? Заимодавца твоего я теперь, — она подчеркнула тоном это слова, — знаю, а тебя нет. Расскажи, кто ты есть?

— Огнищанин я, госпожа, — проговорил смерд, не поднимая глаз.

— Огнищане разные бывают, — заметила Заря. — У иных чади до полусотни. У тебя сколько?

— Нет у меня холопов. Один я. Брат был, огнище вместе выжигали, да помер. Семья его — моя теперь.

— Подтверждаешь ли, что брал зерно у Говена?

— Подтверждаю, госпожа княгиня. Брал. Вот жеребьи мои. Дважды по двадцать мер. И что вдвое вернуть обещался, тоже подтверждаю. Только не ныне же! — воскликнул смерд, в первый раз посмотрев на Зарю. — С урожая! Так же уговорено! Откель я ныне-то возьму? Обратно, что засеял, выкопаю?

Заря поглядела на Говена: что скажет?