Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 25

И начал я с простого: свел в учебном поединке Вихорька и Вильда.

Собственно, состязались они и без меня едва ли не ежедневно. И что характерно: Вихорек Труворыча делал с приличным перевесом. Не десять из десяти, но девять точно.

И не за счет чистой физухи, тут Вильд был, пожалуй, посильнее.

И не счет техники — она у них настолько разная, что оба друг для друга чертовски неудобны.

Опыт и интеллект, вот что давало моему сыну небольшое, но решающее преимущество. В первую очередь интеллект. Причем под интеллектом я понимаю не только ум и скорость принятия решений. Тут — шире.

Бывший пастушок прошел жизненную школу, которая учила адаптироваться, чтобы выжить. Это сказывалось на всем, в том числе и на манере боя. Но главное, пожалуй, Вихорек легче осваивал изменения, связанные с ростом. Можно сказать он как боец рос вместе со своим организмом.

Вильда же сразу обучали с учетом будущего. Того, где он станет здоровенным, но шустрым дядькой с двумя качественными железяками. Вильд так и сражался: давил скоростью, силой, родовой техникой, впитанной с пятилетнего возраста. В принципе логичный подход. Через год, два, три весь Вильд, а не только конечности, дорастет до нужного роста, его мышцы наберут стабильный объем, мозг привыкнет к новым габаритам и машина смерти заработает штатно. Когда-нибудь, но не сейчас. За это лето Вильд вымахал сантиметров на десять. Плечи расширились, руки удлинились. Да, все это время парень тренировался. И сражался тоже, причем довольно успешно. Но в состязании с равным ему остро не хватало привычки к новым параметрам.

А Вихорьку — хватало. Он тоже рос, но я вложил в него правильное понимание себя. Тело как инструмент. Как меч. Всегда. Независимо от габаритов. У каждого из нас есть любимое, наилучшее для нас оружие. Но сражаться я могу любым. Меч потяжелее, копье подлиннее. Я адаптируюсь меньше, чем за минуту и начинаю чувствовать его продолжением тела.

И с самим телом так же. Пик формы — это отлично. Но воин может биться и усталым, и раненым, на песке, на камнях, в воде. Вихорек был не быстрее и не сильнее Вильда. Но он был гибче. И не только на физическом уровне. Он утекал, обтекал, обволакивал Труворыча. Он опережал и тут же подхватывал и начинал вести, управлять боем. Он — чувствовал пространство и противника.

Должен признать, что в этом была не только моя заслуга. Бури вложил в моего сына ничуть не меньше. Но это было хорошо. Потому что я тоже чувствовал, что именно Это, вложенное Бури, может стать ключом к единству, которое я искал.

Скорее всего Вихорек уже являлся таким ключем. Но я пока не понимал, как этим ключом пользоваться. Я должен был увидеть, как это работает. Может быть, мне стоило посмотреть, как Вихорек стреляет. Посмотреть, как он стреляет в темноте, на звук. Мне рассказывали, как он несколько лет назад положил чуть ли несколько десятков врагов в абсолютной темноте. Он уже умел выходить за пределы возможного.

Я тоже умел. И Трувор. И Медвежонок. И Бури, который Карак, сын Аши из рода Бури Аты, то есть Отца-Волка.

Но если наблюдая за поединками сына и Вильда, я уже понимал: не то. Вихорьку не требовалось шагнуть за грань, чтобы победить. А Вильд пока этого не умел.

Поначалу я рассчитывал, что мой Волк подключится к процессу. Но он лишь исправно появлялся каждый раз, когда я сам входил в нужное состояние. Но когда одновременно со мной сходились в учебном поединке Вихорек и Вильд, Волк даже на них не глядел. Они не взаимодействуют со мной. Значит, пофиг.

А когда я предложил им атаковать меня после того, как я войду, Волк появился, зевнул и ушел.

И мир погас.

Но я не отчаивался. Я искал.

— Охлос, — сказал Стег пренебрежительно. — С ними проще всего.

Скучные осенние вечера. Снаружи — морось и сумрак. Дорожки, выложенные деревянными плашками тонут в грязи. Дорог больше нет, есть филиал болота, через который с трудом, по необходимости, прорываются запоздалые возчики и всадники. Пешие предпочитают лесные тропы.

Окна домов подсвечены оранжевыми мотыльками лучин. Опасный тип освещения в деревянных домах, где полы присыпаны сеном. Потому меры безопасности строгие.

В моем тереме лучин нет. Даже коптилки с животным жиром я не одобряю: воняют.

У нас масляные лампы, толстые восковые свечи. И факелы для улицы. Вон их целая охапка лежит у входа.

Семейные посиделки. Они же — княжье застолье. Мы же семья. Большая дружная и немного даже расширившаяся за счет взятых на испытательный срок плесковичей.

Но последних за столом нет. Им положено шустрить, присматривая за дворней, подающей яства-питие старшим братьям. Или делать это самим, если холопы не поспевают.

Еще за столом нет тех, кто ушел на Селунд. А также тех, кто в карауле или присматривает за нашими многочисленными холопами.

Последних уже накормили и заперли в казарме. Хирдманам казарма пока не нужна. Нас осталось сотни полторы и места в тереме хватает. Многие вообще предпочитают спать здесь, в трапезной. У северян, привыкших к длинным домам, такое — нормальный быт. Переставили доски из одних пазов в другие — вот уже и не застолье, а спальня. И печка здесь самая большая, что в холода будет особенно актуально.

В трапезной дымно и душно. Но хорошо. Вкусно пахнет едой, вокруг знакомые дружелюбные бородатые лица. Родня.

Я — во главе. В деревянном просторном кресле с высокой спинкой. Рядом со мной — Заря. Прислонилась головкой к плечу. Гладит легонько пальчиками по руке. Слушает историю.

У нас много таких, кому есть что рассказать. Стег среди них — из популярнейших. Потому что до Византии основа моего хирда пока не добралась. А хотелось бы. Богатое место.

И Стег в там жил. Несколько лет. Причем большую часть этого времени провел в столице, более того, в Палатине, порфировом сердце империи. Весьма тревожном сердце.

— Охлос, — говорит Стег Измор, чуть прищурившись, явно вспоминая: — С ними проще всего. Их встречают в первой арке. Даже ворот не закрывают. Там узко, десять в шеренге, десять — в глубину. Щит к щиту, копья наружу. Потопчутся мятежники, поорут, потом конные подоспеют, поколют пиками, постреляют и толпа побежит. Часть непременно отловят, допросят, установят зачинщиков и показательно казнят. И тот же охлос будет радостно вопить, на это глядя. Мы, варанги, северные варвары, при императоре не для того, чтобы охлос гонять. Мы от тех бунтовщиков, кто во дворце.

— Как это — во дворце? — спросил Вихорек. — Ты же говорил: их остановили еще в воротах?

— Это я — о люде константинопольском, смердах ромейских. Говорю же, с ними просто, — Стег недовольно поглядел на моего сына. — А вот когда те, кто во дворце, против Автократора злоумышляют, тогда наша очередь руки злонамеренные рубить. А таких рук немало. Он огромен, Палатин. На одной его площади Плесков целиком уместится. А людей в нем множество. Князья и бояре ромейские, коих патрикиями кличут, воеводы, мытники, судьи, евнухов сотни. Да еще сотни и сотни, чтобы всю ораву обиходить! Счет на тысячи идет. И кто из них злоумышляет против Автократора, попробуй до времени догадайся. Так что если проникнет в столицу какой-нибудь удачливый воевода, которого Автократор обидел, да не один проникнет, а с сотней оружных, то к главным воротам он не пойдет. Его такие вот мятежники через малый вход впустят и дорогу к кесарским покоям укажут.

— А караульщиков при вратах тех нет, что ли? — спросил старший из братьев Крумисонов.

— Есть, как не быть. Только они тоже ромеи, — Стег отпил из кубка. — Они, к примеру, родня с мятежниками или подкупят их. И кто тогда встанет на защиту Автократора? Мы, варанги!

— Можно подумать вас подкупить нельзя, — проворчал Гагара. — А то вам разница есть: один властитель или другой.

— Бывало и такое, — подтвердил Стег. — Подкупали варангов. Рассказывали знающие люди. Но при мне не случалось. А я из нас четверых дольше всего в Палатине прослужил. За то нам и платили столько, чтобы подкупать не интересно было, — он усмехнулся. — Политика! — И пояснил: — Это когда никто никому не верит и всяк повыше залезть норовит, никакой подлостью не гнушаясь, это они политикой и называют. И лучший политик в империи — сам Автократор. Никому спуску не дает. Чуть кто из воевод поднимется, у воинов авторитет, уважение по-нашему, наберет, врага бьет умело или добычу возьмет хорошую, Автократор его в столицу, во дворец вызывает и там наказывает. Глаза выкалывает, оскопляет или вовсе смерти предает.