Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 6

— Хорошо, — сказал он, внимательно разглядывая нового комиссара отряда, с которым предстояло идти на такое серьезное дело. — Приказ мы выполним. Но прямо сейчас меня интересует другое. Ваш боевой опыт.

Вместо ответа политрук молча протянул майору бумагу со своей характеристикой, подписанной начальником политотдела фронта. Ловец пробежал ее глазами и воскликнул:

— Так вы были в том самом Мончаловском лесу? Горячо же вам пришлось!

Политрук лишь невесело улыбнулся. И Ловец жестом пригласил нового отрядного комиссара проследовать за ним к штабной палатке. А тот вскоре рассказал кое-какие подробности печально знаменитого сражения и зимнего окружения немцами 29-й армии под Ржевом.

Ловец и Вербицкий отошли в сторону от штабной палатки к старой раскидистой сосне, под которой стояли два пня, служившие импровизированными скамьями возле костра. Но огонь в костре днем был затушен. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю причудливые тени. Где-то недалеко слышались голоса бойцов и команды взводных. Лагерь отряда жил своей обычной предпоходной жизнью.

— Присаживайся, Семен Семенович, — сказал Ловец, указывая на пень и специально обратившись на «ты» к новому комиссару, стараясь сразу показать ему, что не считает комиссарскую власть выше своей командирской. — Рассказывай, как тебе повезло выбраться из того ада. Я слышал, вы там под Ржевом крепко попали.

Вербицкий сел на пень, снял фуражку и провел ладонью по коротко стриженным чуть седеющим темно-русым волосам. Его лицо, спокойное и уверенное, на мгновение стало напряженным, словно он заглянул в прошлое и увидел там то, что хотел бы забыть.

— Там, Коля, суровая была заваруха, — сказал он, тоже перейдя на «ты», и в его голосе послышалась та особая нервная хрипотца, которая бывает у людей, переживших ад. — Да ты, наверное, и сам многое знаешь, раз слыхал уже про те события. Из прежнего состава нашего полка к концу февраля осталось чуть больше сотни бойцов. Из двух тысяч… Держались мы, конечно, как могли.

Ловец внимательно смотрел на собеседника, чувствуя, как внутри него поднимается странное волнение. Он знал, что в Мончаловском лесу возле Ржева произошла настоящая мясорубка, но слышать рассказ из первых уст было совсем по-другому.

— Удачно еще, что нам удалось захватить старые окопы да блиндажи, которые осенью 41-го вырыли для обороны, когда наши отступали, — продолжил Вербицкий, и его голос стал тише, словно он уходил в воспоминания, отстраняясь от окружающей действительности. — Февраль очень морозным выдался этой зимой, сам знаешь. Почва промерзла больше метра в глубину и словно бы вся в камень превратилась. Окопные брустверы так льдом сковало, будто из бетона они. Так что даже во время артобстрелов прямой наводкой наша линия обороны стояла, как железная. Некоторые блиндажи даже после попаданий снарядов немецких гаубиц не разрушались.

— Крепко же вы там сидели, — заметил Ловец, кивая. — Я слышал, что немцы не могли вас выбить пару недель.

— Больше, Коля, почти целый месяц! — Вербицкий поднял палец, подчеркивая свои слова. — Мы хорошо закрепились. И дальше бы на этих рубежах стояли, да вот людей почти всех поубивало или сильно поранило. К тому же, пока мы держались на своих полковых позициях, немцы всю нашу 29-ю армию окружали, оказывается.

— Да, я слышал, что потери понесли большие, попав в то окружение, — Ловец покачал головой.

— Обстреливали настолько плотно, что думал уже отвоевался, конец настает, так страшно было, — Вербицкий усмехнулся, но усмешка была горькой. — Но, когда после долгого обстрела эсэсовцы из дивизии «Das Reich» на нас в атаку поперли, даже не знаю, откуда только силы взялись, чтобы бойцов за собой в контратаку поднять и в рукопашной схватке штыком орудовать.

— В рукопашной? — переспросил Ловец, и в его голосе послышалось любопытство.

— Да, к вечеру уже это, скорее, свалка была какая-то, а не бой, — Вербицкий затянулся папиросой, выпуская из ноздрей клубы дыма. — Целый день нас обстреливали, лупили по нам отовсюду немцы, как только могли. Ну и мы отстреливались, чем было. Так все боеприпасы и расстреляли к вечеру. А новых уже не подвозили, потому что немцы снабжение нам перерезали.

Ловец молчал, давая собеседнику выговориться. Он знал, что такие рассказы нужно слушать, не перебивая. Это была не просто история — это была исповедь, настоящая окопная правда.

— К концу дня оборону нашего полка немцы сумели прорвать, — продолжил Вербицкий, и его голос стал жестче. — Бой еще в самом разгаре был, а у нас уже ни патронов, ни гранат. Ничего не осталось. Тогда в штыковую и пошли контрударом, в рукопашную сошлись с немцами. Там, где получалось плотно ударить массой, мы смели их передовые порядки, а оставшихся погнали назад к их окопам. Но только немцы не дураки. Они быстро поняли, что в рукопашной мы сильнее, но что у нас боеприпасы закончились. И потому нас нельзя подпускать близко.

Он замолчал, и Ловец увидел, как его глаза потемнели, словно он снова переживал те мгновения.

— И вот в этот момент самое ужасное началось, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Заработали с флангов немецкие пулеметы. А немцы, уцелевшие в рукопашной, сбежали в свои окопы и начали оттуда стрелять и кидать гранаты. А из-за их окопов выдвинулись танки и начали давить наших красноармейцев гусеницами. Тех, кто замешкался на нейтральной полосе и не отступил… Не то и у немецких танкистов боеприпасы закончились, не то решили не тратить боезапас… А у нас ни гранат, ни бутылок с зажигательным, ни ПТР… Страшная была картина.

— Не то слово, — выдохнул Ловец, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Как вы только выжили?

— Вовремя день короткий февральский закончился, — ответил Вербицкий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Как стемнело, так и дали нам приказ отходить. И мы все, кто остались, кое-как под покровом темноты сумели уйти через лес. Но там заблудились, закружили в глубоком снегу в метель, несколько суток не могли к своим выйти. Но вышли все-таки. Припасов с собой никаких не было, так вместо пищи мерзлый мох и кору отковыривали с деревьев и грызли, а вместо воды снегом обходились… Выбрались как-то. Повезло нам…

Политрук снова затянулся, и Ловец заметил, как дрожат его пальцы с папиросой, когда он продолжил:

— Тяжело пришлось, что и говорить. Силы понемногу оставляли. Несколько человек сильно обморозились. На одной силе воли дотащились…

Вербицкий замолчал, и попаданец увидел, как его глаза слегка увлажнились. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в стороне от штабной палатки, давая собеседнику время справиться с эмоциями.

— У меня от переохлаждения тогда началась сильная простуда, — сказал наконец Вербицкий, и его голос стал ровнее. — Больше недели меня в госпитале дивизионного санбата продержали и подлечили. Затем вернулся в строй. Но нашу дивизию расформировали, потому в резерве просидел при штабе весь март и половину апреля. Повысили меня с простых политруков в старшие. А уже сейчас вот это назначение получил к тебе в отряд.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него растет уважение к этому человеку. Он пережил ад, но не сломался. Он остался человеком, способным смотреть в глаза смерти и продолжать идти вперед.

— Понятно, Семен, — кивнул Ловец. — Думаю, мы сработаемся. Но предупреждаю, что на очень опасное дело идем в тыл к немцам.

Вербицкий затушил папиросу, посмотрел себе под ноги и неожиданно сказал:

— А знаешь, Николай, после того как я увидел, как немцы наших раненых прикладами да штыками добивали, как танками безоружных давили, во мне ярость появилась. Я теперь их всех, даже раненых, голыми руками душить буду! Нелюди они! И нет у них права на жизнь!

Ловец нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он-то думал, что политработник попался выдержанный, а он, оказывается, готов немцев душить, чем может себя выдать, когда придется, наоборот, от немцев таиться и пробираться незаметно в их тылах.