Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 45

Попаданец молчал. Он не знал, что сказать. Внутри него боролись два чувства: он боялся, что его тайна может быть раскрыта, но он также чувствовал, что этот старик не желает ему зла, просто ворчит по-стариковски, найдя повод. В его взгляде чувствовалась не только гордость, но и житейская мудрость. Потому Ловец не стал углубляться в вопрос про офицерство, а сказал просто:

— Давайте-ка, Петр Ильич, лучше не будем терять время на пустые разговоры. Покажите, где ту лодку спрятали, да отчалим уже все вместе.

Франц Зибер стоял посреди разгромленного хутора и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается на куски. Фашер. Генрих. Хорст. Мартин. Макс. Олаф. Ганс. Рихтер. Браун. Девять человек. Девять арийцев, которых он отбирал лично. Которых тренировал. В которых верил. Все мертвы. Убиты за один день! Погибли за несколько часов! Словно их и не обучали воевать. Словно они не умели сопротивляться. Словно были они не арийцами, а баранами, предназначенными для шашлыка…

И еще этот Горбин, жалкий обнищавший русский граф, который остался на берегу озера. Он тоже потерян. Скорее всего, уже мертв. А возможно, что и взят в плен. И тогда русские выбьют из него все. Будут бить и спрашивать его о планах немцев. О его задании. О приказах Вальтера Моделя и других генералов. Только Горбин ничего толком русским не расскажет, потому что Зибер специально никогда не посвящал таких, как он, в свои планы и, тем более, в планы командования.

— Герр гауптштурмфюрер, — голос Отто Эйнингера звучал глухо и как-то сдавленно. Снайпер стоял в дверях избы, и его бледное лицо было еще бледнее обычного. Он смотрел на труп Фашера с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем панический тошнотворный ужас. — Что же… Что нам делать?

Зибер не ответил сразу. Он подошел к разбитой рации, поднял один из обломков и повертел в руках. Лампы разбиты вдребезги. Аппарат для связи мертв окончательно и бесповоротно.

— Мы пойдем, — сказал он наконец. Голос его звучал хрипло, но твердо. — Пешком. До рокады. До ближайшего опорного пункта возле нее. Там есть телефонная связь. Там есть наши солдаты.

Отто моргнул и возразил:

— Но это же долго и далеко. Нам придется топать через леса и болота много километров, герр гауптштурмфюрер…

— Не смей мне перечить! — рявкнул Зибер. — Неважно, сколько километров! Мы пройдем их быстро! Потому что, если мы не сделаем этого, то русские диверсанты улизнут! А если они уйдут с той разведывательной информацией, которую собрал тот самый Сова, то вся наша оборона на линии «Кенигсберг» рискует рухнуть, как карточный домик. Ты понимаешь это?

Отто кивнул. Но в его глазах читался страх. Не только страх перед русскими. Страх перед лесом. Перед темнотой чащи. Страх от того, что где-то там среди деревьев может красться тот самый человек, который убил девятерых его боевых товарищей за один день. Эти русские диверсанты казались ему ужасными кровожадными призраками, которые бесшумно появляются из ниоткуда и уходят в никуда.

— А если они нас преследуют? — спросил снайпер, и голос его дрожал. — Если этот Ловец уже идет по нашему следу? Они убили девятерых, а нас осталось всего двое…

Зибер усмехнулся кривой безрадостной усмешкой человека, который потерял все, но не готов сдаться.

— Отставить панические разговоры! — снова рявкнул он на Отто. — Эти русские не пойдут за нами. У них сейчас иная забота: как бы побыстрее уйти к своим. Ну, а если сунутся, тогда мы будем драться. У нас есть личное оружие. А еще мы прихватим с собой пулемет мертвого Мартина.

Он повернулся и посмотрел на трупы в последний раз, потом скомандовал:

— Идем, Отто! Не станем сейчас их хоронить. Нет времени. Я пришлю сюда похоронную команду, когда доберемся до наших.

Они вышли с хутора и ступили в лес. Два эсэсовца. Остатки некогда грозного отряда арийцев. Они шли на запад к рокаде, к спасению, к подкреплению. А за их спинами оставались мертвые товарищи, разбитая рация и пустая изба, в которой на полу веранды застыла кровь Клауса Фашера, потомственного баварского мясника, ставшего снайпером, убийцей и насильником.

Вешняя вода была холодной и темной. Лодки скользили по затопленному лесу, где реки, озера, ручейки и болота, выйдя из берегов в половодье, смешали свою воду друг с другом, затопив обширную территорию. Деревья, стоящие на берегах в обычное время, в эти дни оказались в воде чуть ли не на метр. Все это больше всего напоминало стихийное бедствие, настоящее весеннее наводнение.

Горбин лежал на дне рыбацкой лодки, прижавшись спиной к деревянному борту. Его простреленная нога была зафиксирована лубком из двух палок, примотанных бинтами. Скоморохов перед отправкой вколол ему обезболивающее. Боль отступила, но не исчезла полностью. Она притаилась где-то внутри простреленной левой ноги, как притихший на время хищный зверь, готовый снова наброситься при любом неосторожном движении.

Молодой граф смотрел в серое небо, затянутое облаками, с которого моросил мелкий противный дождик, и думал о том, что еще сегодня утром он был переводчиком при эсэсовском отряде Зибера. Что еще сегодня он стоял перед избой одноногого старика и врал, говоря: «Выходите, никто не пострадает». Что в тот момент он верил, — или заставлял себя верить, — что служит не немцам, а правому делу. Что большевики — его лютые враги. Что он искренне считал в тот момент, что те русские, которые сражались за СССР, и те красные, которые в революцию экспроприировали у его семьи все имущество, — это одни и те же люди. Но, они были разными! Во всяком случае, вот эти, с которыми он столкнулся возле лесного озера, точно были какими-то другими. Особенно этот майор, которого называли Ловцом…

Зибер и Отто старались поддерживать хороший темп, но все равно шли долго. Лесная чаща кончилась, и началась полоса мелколесья, перемежающаяся болотцами и ручьями, которые широко разлились. Весенняя вода стояла повсюду. Да еще и погода испортилась. Небо обложило тучами, и пошел дождь. Сапоги, наполненные водой, хлюпали при каждом шаге, штаны насквозь промокли, и холод пробирал до костей. А тяжелый пулемет замедлял движение. Но они шли. Потому что остановиться означало для Зибера покориться судьбе. А он всегда был непокорным, был сильным человеком, который способен преодолевать любые обстоятельства. Так, во всяком случае, он сам о себе думал.

— Герр гауптштурмфюрер, — сказал Отто, задыхаясь от быстрого темпа с пулеметом на плече, — может, немного отдохнем? Я не могу больше…

— Не можешь, значит, подохнешь в этом зловонном болоте, — бросил Зибер, не оборачиваясь. — А я не собираюсь тащить твой труп. Отдохнем потом.

Отто замолчал. Но его шаги делались все короче и давались ему все тяжелее. Зибер чувствовал, что снайпер на пределе. Да и сам он был не лучше. Но он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не когда на кону стоит все.

Наконец впереди за полосой кустарника показалась просека. Старая, заросшая, уходящая к заброшенным вырубкам, но все же настоящая просека. А на ней стоял телеграфный столб без проводов, но с жестяной табличкой, на которой были выведены черной краской немецкие буквы. Это был указатель! И Зибер воспрял духом.

— Там дальше рокада, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на радость. — Мы преодолели болото!

Они прошли еще с полкилометра по просеке, вышли на край леса и оказались напротив широкой грунтовой дороги. Той самой рокадной дороги между Гжатском и Ржевом, по которой немцы перебрасывали резервы, по которой двигались в обе стороны грузовики, пешие колонны и даже танки. Но сейчас дорога была пуста. Только колеи, наполненные водой, и следы гусениц в грязи. Ни одной машины. Ни одного солдата.

Зибер огляделся. В двухстах метрах к востоку виднелся дзот. Небольшой, но прочный, с двумя амбразурами для пулеметов. А рядом находился опорный пункт. Там должна быть и рация, и полевая телефонная линия.