Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 37

— Ветров, помигай им на остров сигнальным фонариком, — приказал Ловец. — Условные сигналы помнишь?

Ветров кивнул. Его пальцы уже полезли во внутренний карман, где лежал электрический фонарик со сменными светофильтрами, который он очень берег. Он посветил в сторону острова, меняя цветовую схему: две зеленых вспышки, потом три красных. Через долгие полминуты с острова ответили подобным сигналом, только наоборот: три красных вспышки, потом две зеленых. Пароль. Отзыв.

Ветров поднял голову. В его глазах мелькнуло облегчение.

— Отвечают, товарищ майор! Знают пароль и отзыв! Там Сова!

Ловец выдохнул. Лейтенант Селезнев жив! Значит, не все потеряно. Значит, тот долг, который попаданец чувствовал перед этим человеком, еще можно отдать.

Бой вышел скоротечным. С острова прогремели первые выстрелы, затем загрохотал пулемет — это немцы открыли ответный огонь. А потом снайпер красных убил пулеметчиков одного за другим, и Зибер приказал уходить. Горбин побежал за ним следом, но споткнулся и упал, потому что в левую ногу впилась острая боль, словно раскаленный гвоздь. Он вскрикнул и растянулся в грязи. Кровь потекла по сапогу, заливая пожухлую прошлогоднюю траву. Он попытался встать, но простреленная нога не слушалась. Он увидел, как Зибер, оглянувшись на него, на мгновение замер, а потом побежал дальше. Хладнокровно бросив его и даже не попытавшись оказать помощь. «Так вот что ты на самом деле стоишь, Франц», — промелькнуло в голове у Горбина.

Всеволод никогда не думал, что будет молиться. В детстве, в эмиграции, когда они жили во Франции, он видел, как его мать зажигала свечи в маленькой православной церкви в Париже. Он стоял рядом, сжимая ее руку, но не понимал, зачем это нужно? Мать его была женщиной верующей. Но сам он воспринимал веру предков лишь как дань традициям. Бог не спас его отца от туберкулеза. Бог не вернул ему родовое имение. Бог не сделал так, чтобы в гимназии, где учились дети белых эмигрантов, сохранивших свои состояния, вовремя вывезя ценности за границу, не презирали его за то, что он «слишком беден».

Но сейчас, получив пулю в ногу, испытывая сильную боль и стоя на коленях в грязи за дымовой завесой, будучи не в состоянии бежать дальше за Зибером, Всеволод Горбин почувствовал, как слова молитвы сами собой поднимаются из глубины его души: «Господи, помилуй… Господи, спаси…» И внутри у молодого графа что-то надламывалось, словно тонкая кость, которую давно уже грызли собаки. Впрочем, поблизости оказалась и самая настоящая собака. Она бросилась в его сторону после всей этой перестрелки, но, наткнувшись на стену едкого химического дыма, остановилась и громко чихала, совсем, как человек.

Честь. Это слово одноногого старика ударило Горбина, как пощечина. Он вспомнил своего покойного отца, который всегда говорил: «Честь — это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все». И вот он стоял здесь на коленях в грязи, не в силах подняться на простреленную левую ногу. А его руки дрожали не только от потери крови, но и от страха за свою жизнь. Впервые за все время его нахождения на войне этот страх был таким сильным, потому что в таком безвыходном положении он еще никогда не оказывался.

Владимир Селезнев лежал на спине в старом охотничьем шалаше и чувствовал, как жизнь покидает его медленно, по капле, вместе с кровью, которая сочилась сквозь повязку на животе. Боль была везде. Она растекалась по телу, как горячая смола, заполняя каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв. Он попытался подняться — и не смог. Мышцы отказывались подчиняться. Только воля еще слушалась, заставляя не закрывать глаза, направляя взгляд по стенам старого шалаша с прорехами и по лицам его людей, застывшим в напряженном ожидании.

Их осталось четверо, не считая его самого. Двое легко ранены, но на ногах, а двоих и вовсе не задело. Но они были на пределе. Глаза у них стали какие-то стеклянные, немигающие, как у зверей, загнанных в угол. Сова знал это выражение. Он сам его не раз видел в зеркале, когда пробирался по вражеским тылам, когда уходил от погони, когда хоронил товарищей. Это было выражение обреченности, которая еще не перешла в отчаяние, но уже близка к этому.

«Сколько мы уже здесь? — подумал он, и мысль эта была вязкой, как болотная тина. — День? Два?»

Впадая в забытье после ранения, он потерял счет времени. До этого их постоянно преследовали. Но они оторвались от погони, переплыв ночью через болото на резиновых лодках и укрывшись на островке. Но и туда пришли немцы. Они вырвались и с того болотного островка. Вот только, ему пришлось оставить группу прикрытия на верную смерть, чтобы попытаться спасти остальных. Это было трудное решение. Но остальные все-таки спаслись, уплыли на двух резиновых лодках.

Сова помнил, как немцы стреляли им в след сквозь туман из пулеметов. Стреляли не прицельно, но вода вокруг лодок все равно вскипала от пуль. Он помнил, как его ранило одной из них, и он потерял сознание. Потом был только шум весел и холодная черная вода вокруг, а он лежал на боку, головой на надутом резиновом борту, прижимая руки к ране на животе.

Он не знал, сколько они плыли сначала по болоту, потом по какой-то лесной речке, разлившейся вширь. Когда наконец пристали к этому островку, заросшему старыми елями, березами и густым подлеском, он уже почти ничего не соображал. Его ребята вытащили своего командира на берег, перевязали, втащили в этот шалаш и устроили на лежаке, наскоро сделанном из еловых лап, на которые набросили плащ-палатку.

Пока еще связь была, они связывались с Центром и просили о помощи. Сова помнил, что действовал зимой под Вязьмой умелый диверсант с позывным Ловец. Он вместе с ним освобождал военнопленных… И Сова попросил, чтобы именно Ловца прислали на помощь, потому что знал, что больше никто с подобным заданием не справится. Только Ловец, пожалуй, и сможет. Ведь он, видимо, прошел какую-то уникальную подготовку, раз смог вывести из окружения целую армию…

До этого рация уже работала плохо, потому что садилась батарея, а потом, когда она окончательно выдохлась, связь совсем пропала. Потому Сова про рацию забыл. Он сделал промашку, оставив радиста с группой прикрытия…

Впрочем, он все равно не переставал надеяться на то, что помощь пришлют. Слишком важные сведения они собрали в тылу у немцев, чтобы их бросить. И потому он приказал идти на это резервное место встречи в старом шалаше. Он все-таки надеялся на Ловца.

«Глупая надежда, — подумал он, чувствуя, как боль снова поднимается из живота, растекаясь жаром по всему телу. — Это как надеяться на деда Мороза. Но все может быть».

С самого утра над ними летал разведывательный немецкий «костыль». Потом он улетел за край леса, и стало тихо на какое-то время. Но в этой обманчивой тишине Сова внезапно услышал звуки, которые донес ветер. Где-то далеко на берегу раздавались немецкие голоса. Враги искали их уже и здесь. Добрались и сюда, гады, в эту глушь!

Сова приказал перенести себя в кусты ближе к берегу острова. Ему подали бинокль. И он увидел, как по воде плывет лодка. В ней сидели двое немцев в пятнистой маскировочной униформе и в эсэсовских касках. Гребли неторопливо, но приближались уверенно.

«Разведку выслали, — мелькнула в голове у Совы мысль. — Они знают, что мы здесь. Кто-то предал».

Стало обидно до слез. Они так долго прятались. Так долго уходили от погони. И вот сейчас, на этом забытом всеми островке, они умрут. Как звери, загнанные в яму.

— Владимир Александрович, — раздался рядом голос Сереги Соколова, его заместителя, молодого, но уже обожженного войной сержанта-разведчика, меткого стрелка. — У меня осталось всего три патрона для винтовки. И еще три в нагане. Больше ничего. У остальных ребят не лучше. А немцы вот-вот будут здесь. Что делать?

Сова посмотрел на него. Серега выглядел очень усталым, но держался. Он ждал приказа, потому что знал: его командир всегда найдет, как все сделать правильно. И Сова почувствовал, что не может подвести этого парня и всех остальных, кто еще оставался с ним из разведгруппы в 12 человек. Он не мог позволить себе умереть раньше времени, потому что кому-то нужно командовать. Он собирался держаться до последнего.