Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 34

Я сжал в правой руке свой Смит-Вессон. На такой дистанции толку от него было чуть да маленько.

В кустах снова зашуршало. Треснули ветви, и на прогалину выскочил здоровенный сохатый. Лось с огромными бархатистыми рогами ошалело уставился на людей, громко фыркнул и растворился в чаще.

Тишину разорвал сдавленный смешок Трофимова. Следом выдохнули и инженеры. Овсянников опустил винтовку, но лицо его осталось непроницаемым.

— Отставить тревогу, всем по местам, продолжаем движение.

Я убрал револьвер в кобуру, поглядывая на нового атамана. Глеб Маркелович мне не нравился, но теперь я понимал, за что он получил погоны хорунжего. В военном деле Овсянников знал толк.

На подходе к Лончаково, когда солнце уже клонилось к закату, он снова осадил коня. Его взгляд зацепился за тонкую проволоку, протянутую над травой к подвешенным стреляным гильзам.

— Что это, Степан Анисимович?

— Сигнальная линия. Андрей после боя с хунхузами сперва вокруг нашего двора натянул. Потом казаки опоясали всю станицу.

Овсянников перевел взгляд на меня.

— Завтра покажешь всю линию и набросаешь схему. Если по уму сделано, то поставим такую же у ночных пикетов.

В станице инженеров разместили на постой, а груз под охраной заперли в амбаре. Овсянников направился к правлению. Крестный, я и еще несколько казаков вошли следом.

Глеб Маркелович установил атаманскую насеку в гнездо у стола и положил перед собой станичную печать.

— Громов, занеси в журнал время прибытия.

— Ну вот и все, ваше благородие, — сказал крестный. — Станица Лончаково и вверенный участок границы переданы под ваше управление.

— Управление принимаю, — сухо ответил Овсянников.

Он велел позвать вахмистра Миронова, десятников и Завьялова, а меня попросил остаться писарем. Пока все собирались, я приготовил бумагу для записи распоряжений.

— Наперво разберемся с оружием. Завтра с утра проверить все винтовки до единой. Неисправные изъять и сдать в ремонт. Пересчитать патроны. В каждом курене должен быть запас на случай тревоги. К вечеру мне нужен точный список того, что сможем поставить в строй.

Казаки переглянулись и кивнули.

— Второе. Определить основные и запасные пути разъездов. Назначить сменный резерв для немедленного выезда по тревоге. Время выхода секретов менять ежедневно. Полное расписание будем знать только я и Кравцов. Инженеров за пределы станицы без боевого охранения не выпускать. В пути использовать передовой и тыловой дозоры.

Он загнул третий палец.

— Проверить сигнальную линию. При правлении назначить дежурного казака, чтобы пост находился здесь неотлучно.

Овсянников подошел к окну и заложил руки за спину.

— И последнее. Китайские отходники. На рассвете поднять десяток Албазова, пересчитать всех манз и проверить лагерь. Найденное огнестрельное оружие изъять. После заката без разрешения лагерь они покидать не должны.

— Если прижать их без меры, то разбегутся, Глеб Маркелович, — предупредил крестный. — Они и так за гроши работают. Станица без рабочих рук завоет.

Овсянников шагнул к столу.

— Пусть лучше уйдут несколько обиженных работников, чем останется один осведомитель. Стрелки не случайно находят изыскателей в тайге. Кто-то следит за партиями и передает им сведения. Вот этих людей и надо найти. Тут мелочей нет, Степан Анисимович.

Он сам того не знал, но почти дословно описал роль Лешки Ли. Беда была в том, что Овсянников прав. Оставалось надеяться, что дядя Аркадий скоро вернется и закончит начатое.

— Любые китайские записи доставлять мне, — продолжил атаман. — Даже непонятные клочки. Теперь все. Свободны.

Казаки потянулись к выходу. Крестный ушел вместе с ними, а я остался дописывать распоряжения в журнал.

На рассвете лагерь манз перевернут вверх дном. Если у Ли сохранились черновики, промеры или новые карты, его возьмут. А если он принесет их мне этой ночью, под стражей окажемся оба. Овсянников дядю Аркадия не знает, да и мои прошлые заслуги для него ничего не изменят. Увидит карты и китайские записи, значит, решит, что перед ним шпионы. Операция провалится, связной поймет, что русские ведут свою игру, и исчезнет прежде, чем мы узнаем, на кого он работает.

До утра я должен был найти Ли и предупредить его, не раскрыв тайну ни крестному, ни новому атаману.

Я поставил последнюю точку, посыпал чернила песком и закрыл журнал.

— Записал? — спросил Овсянников, стоявший у окна. — К рассвету распоряжения должны быть в приказной книге. В семь утра жду тебя у Гнилого Лога. Покажешь сигнальную линию.

— Так точно, Глеб Маркелович.

Я поправил перевязь и вышел. На крыльце столкнулся с крестным.

— Ты чего такой смурной, Андрей?

Лгать ему было тяжело, но прямой запрет дяди Аркадия не оставлял выбора.

— Умотался, Степан Анисимович. С утра в седле, потом писанина эта чертова. Пойду домой да завалюсь спать.

— Ступай. Завтрашний день тоже легким не будет.

Я шел, обдумывая, как найти Ли, но у нашей калитки увидел Сашу. Она держала в руках мою папаху.

Заметив меня, девушка шагнула навстречу. В сумерках лицо ее казалось особенно красивым, она старалась выглядеть серьезно, вот только в уголках губ пряталась улыбка.

— Долго же вас новый атаман в правлении держал, — сказала она и протянула папаху.

Я смотрел на темный мех и не решался взять в руки. По обычаю папаха переночевала в ее доме. Но теперь, когда Саша вернула ее сама, в груди снова поднялось то самое волнение, с которым я вчера стоял у ее калитки.

— Это… отказ?

Саша чуть заметно улыбнулась.

— Если бы отказ, Андрей, я бы ее за калитку еще тогда выбросила. А я сберегла и принесла. Негоже казаку чужую фуражку носить.

Она сама вложила папаху мне в руку, улыбнулась еще раз и быстрым шагом направилась ко двору бабы Серафимы.

Дома было тихо. Олегову одежду я еще не успел вернуть, поэтому снял новую справу и переоделся в его старый чекмень. В темноте он меньше бросался в глаза, да и обмят уже был.

В сенях едва не столкнулся с Олегом. Брат, зевая, вышел попить воды.

— Ты куда намылился на ночь глядя?

— Сигнальную проволоку у Гнилого Лога проверить. Овсянников утром велел ее показать. Спи, я быстро обернусь.

Обойдя наш забор, я свернул к реке и вскоре добрался до излучины, где стоял лагерь манз. Между натянутыми для просушки сетями тлели два костерка. Возле одного вповалку спали люди. Один китаец сидел на корточках и помешивал угли прутиком.

Я подошел почти бесшумно. Он вздрогнул, но, узнав меня в свете огня, расслабился.

— Ли где? Утром мне люди понадобятся. Хотел уговориться.

— Ли туда. — Китаец ткнул прутиком в сторону реки.

Я пошел по примятой траве, обходя густые кусты. Со сломанной рукой двигался я медленно. Память Добрецова включилась без всякой вспышки. Взгляд сам начал цепляться к мелочам.

Тут на сырой земле отпечатался китайский лапоть. Чуть дальше, у края лужи, темнел след городского сапога с узким каблуком. Ли шел не один. Трава была примята к кустам, на тальнике белел свежий излом. В воздухе держался слабый запах табака, совсем не похожего на тот, что курили манзы.

Следы вывели ниже по течению Уссури. Здесь река шумела тише, берег зарос тальником, а огней станицы не было видно. Сквозь кустарник проступил старый лодочный навес, заброшенный после весеннего паводка. Место тихое, скрытое и от станицы, и от тракта.

Я пригнулся и подобрался к задней тесовой стене. Через щели пробивался тусклый свет фонаря. Послышались голоса.

— Ты кого обмануть удумал, косая твоя морда?

Голос был сиплым. Я заглянул между досками. У перевернутой лодки стоял Ли, а напротив него щуплый человек в городском сюртуке и надвинутом на глаза картузе. Тот самый коммерсант, которого я видел в почтово-телеграфной конторе Козловской. Он отправлял странные депеши про «тюки».

Связной разложил на лодке мои поддельные карты и водил над ними фонарем. В другой руке держал лист кальки.