Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 31

— Семьдесят четыре, ваше высокоблагородие. Не считая стариков и малолетков.

— Прибывших кубанцев?

— Десяток.

— Сколько манз находится в наших пределах и чем они заняты?

— По последней переписи восемнадцать человек, — невольно подобрался я. — Работают на паях, убирают сено по найму, часть занята на огородах у вдов и стариков.

— Хорошо, пускай едет с нами.

Конвой Кравцов поручил Денису Павловичу Албазову и его десятку. После убийства Соколова осторожность уже никому не казалась излишней. Потерять на одной дороге назначенного атамана и товарища атамана никто не хотел.

Выезд назначили на раннее утро, а остаток дня ушел на канцелярскую работу. Мы с крестным сидели в правлении. Я разбирал черновики и раскладывал бумаги, а Парамон, потея от усердия, переписывал набело опись станичной казны, оружейные ведомости и сведения о земельных паях.

Ближе к вечеру явился Овсянников. За стол он не сел, а ходил рядом, заложив руки за спину, и сыпал вопросами. Сколько зерна в станичных амбарах, сколько строевых лошадей в табуне, сколько дворов может выставить людей при обороне и сколько денег можно потратить без нового приговора общества. Спрашивал дотошно, въедливо, но по делу. Как ни относись к Глебу Маркеловичу, пустого чинушу он не изображал. Старался поскорее понять, что досталось ему вместе с атаманской насекой.

Когда речь зашла об оружии, Кравцов подал ему ведомость. Овсянников пробежался по ней взглядом и вернул на стол.

— Меня не интересует, сколько берданок проходит по бумагам. Нужно знать, сколько из них готово к бою, случись тревога.

Парамон поперхнулся и уронил перо. Крестный поднялся, опершись ладонями о столешницу.

— Казаки, Глеб Маркелович, свои винтовки исправными держат и сами за ними следят.

— Оставьте эти сказки для проверяющих, Степан Анисимович. Часть оружия сейчас на дальних покосах вместе с хозяевами, часть в ремонте. Сколько винтовок мы сумеем выдать немедля, случись тревога?

Ответа не было. Крестный злился, но понимал, что Овсянников прав.

Когда за новым атаманом закрылась дверь, Степан Анисимович тяжело опустился на стул и вытер лоб.

— Язык у него поганый, — проворчал он. — Но тут Глеб дело говорит. Как вернемся, устрою внезапный смотр и полную проверку.

Особое внимание Овсянников уделил манзам. Немедленного обыска, которого я опасался, он не потребовал, но велел обновить список: точная численность, имена, место работы и кто из станичников за каждого отвечает.

Учет был полезен. Но если Овсянников начнет перетряхивать артель отходников напролом, с обысками и допросами, тайная игра дяди Аркадия может закончиться раньше времени. Неизвестного сборщика карт, приезжавшего к Ли каждые две седмицы, мы до сих пор не вычислили. Я был причастен к этой операции, однако предупредить не мог ни крестного, ни тем более Овсянникова.

Солнце уже клонилось к западу, когда Степан Анисимович захлопнул последнюю амбарную книгу.

— Все, Андрей, хорош на сегодня бумагу марать. Глаза у тебя красные. Ступай к Роману Васильевичу, пущай руку посмотрит перед дорогой. Завтра целый день в седле трястись.

Дом Юдинцева встретил привычным запахом лечебницы. Роман Васильевич снял лубки. Кожа под ними побледнела, местами натерлась и чесалась. Юдинцев протер предплечье, велел пошевелить пальцами, сжать и разжать их. Пальцы уже слушались, хоть и не полностью.

— Срастается хорошо, Андрей. Кость уже не гуляет, но лубки еще седмицу носить придется. Потом заменим тугой повязкой.

— А из берданки стрелять можно?

— Можно. Один раз. Потом снова прибежишь ко мне с повторным переломом. А там, батенька, одному Богу известно, как срастется. Может статься, и ложкой в рот попадать не будешь. Так что думай, надо ли оно тебе.

Он потянулся к банке с гольдской мазью.

— Завтра в Козловскую едешь? — спросил Юдинцев, втирая мазь в кожу. — Верхом можно, но аккуратно. И Боже упаси лезть в замятню, драку или скакать во весь опор. Спокойнее пока надо, Андрей, спокойнее…

— А к Успению повязку снимете? Мы с козловскими в килу играть договорились. Обещались на поле выйти.

Роман Васильевич замер с бинтом в руках.

— В килу? С несросшимся переломом? Да там здоровым людям ребра ломают! Если узнаю, что вышел на поле, будешь у меня в лубках до самого Покрова ходить. Еще и дома посажу для верности.

Я примирительно поднял здоровую руку. Юдинцев недоверчиво хмыкнул и снова закрепил лубки, затянув бинт. Спорить с эскулапом было бесполезно.

— Ну что лекарь сказал? Долго тебе еще так ползать? — спросил Олег, когда я вернулся домой. Брат сидел на перевернутой колоде и чинил подпругу, протягивая дратву сквозь толстую кожу.

— Еще неделю в лубках похожу, а там поглядим.

Я присел рядом. Крестный уже согласился на Успение заслать сватов к бабе Серафиме. Дело будто бы уже решено, но мне не нравилось, что Саша узнает об этом последней. Хотелось получить ее согласие, а не решение опекунов, покровителей и прочих доброжелателей, какими бы хорошими людьми они ни были.

— Слушай, Олег, поможешь мне в одном деле?

— В Козловскую опять съездить надо? — В глазах у брата вспыхнул азарт.

— Нет. К Саше пойду, папаху кидать.

Олег моргнул. Боевой задор пропал, но потом он перевел взгляд на мою черную смушковую папаху и расплылся в улыбке.

— Ого… Серьезное дело задумал, брат. А я-то зачем? Папаху из-за забора принести, если обратно выкинет?

— Свидетелем будешь. По обычаю одному идти не положено. Станешь моим дружкой.

— Это ты верно говоришь. Я завсегда помогу. — Олег вскочил и отряхнул штаны. — А то вдруг передумаешь. Но я уж не дам тебе свернуть.

Долго рядиться не стали и двинулись по улице. Чем ближе был двор бабы Серафимы, тем сильнее накатывало волнение. Перед боем, кажется, и то было легче.

Обычай был простой. Если Саша перебросит папаху обратно через забор, значит, отказывает. Если поднимет и унесет в дом, можно засылать сватов. Мне прежде такого проделывать не доводилось и, даст Бог, больше не придется.

На подходе ко двору бабы Серафимы Олег отстал на несколько шагов, прислонился к дереву и стал смотреть с улыбкой.

Я заглянул поверх калитки. Саша стояла под навесом у большого деревянного стола и перебирала пучки сушеных трав.

— Здорово дневала, Саша! — окликнул я.

Она вздрогнула, обернулась и улыбнулась.

— Слава Богу, Андрей. А я вот травы лечебные заготавливаю впрок.

Я ничего не ответил. Набрал полную грудь воздуха, снял папаху и перебросил через калитку. Папаха шлепнулась в пыль у Сашиных ног.

Стало тихо. Я замер с непокрытой головой. Саша сразу залилась румянцем, посмотрела на папаху, потом на меня и на миг растерялась.

Скрипнула дверь. На крыльце появилась баба Серафима, вытерла руки о передник, оглядела папаху и меня за калиткой.

— Ну вот, Сашенька, решай теперь, — негромко сказала она и вернулась в избу.

Саша опустила глаза. Медленно наклонилась, подняла папаху, отряхнула и прижала к груди.

— Не выкинешь? — только и смог спросить я.

— Не выкину, — тихо ответила она.

Слова простые, а ничего лучше я в жизни, наверное, и не слыхал. Я расплылся в улыбке, наверняка выглядел по-дурацки. Саша улыбнулась в ответ, развернулась и ушла в дом, прижимая папаху к груди. Мою папаху!

Из-за угла вынырнула вездесущая Нюрка.

— Ну что встал, жених? Ступай домой. Теперь сватов ждать станем, чтобы все по-людски справить.

Я отступил от калитки. Рядом уже сиял Олег.

— Ну, брат, поздравляю. Папаха, кажись, теперь должна в ее доме переночевать?

— Верно, переночевать, — сказал я, не сводя взгляда с крыльца бабы Серафимы.

— А то я уж подумал, ты теперь мою заберешь.

— Не переживай. И справу твою скоро верну. Моя, думаю, вот-вот готова будет.

Дома Олег не выдержал. Едва мы вошли, он многозначительно кашлянул, привлекая внимание женщин. Пелагея Александровна накрывала на стол. Увидев меня без папахи, она удивленно моргнула и вопросительно приподняла бровь.