Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 15

— Сделаем! — Олег спрыгнул со строительных лесов, отряхнул руки от опилок и направился в конюшню.

Пока он накидывал потник и затягивал подпруги, я приторочил скатку и проверил кобуру со Смит-Вессоном на портупее.

— Ну, с Богом, — сказал брат, передавая мне поводья. — Бате вечером сам про пасеку расскажу.

— Давай, мы к ужину постараемся вернуться.

Выехали со двора и направились в сторону тайги.

— Андрей, давай возьмём чуть правее, — предложила Саша, уверенно правя своей кобылой. — Пойдем теми тропами, по которым мы с дедушкой к Илькиному гасяну хаживали. Покажу, где мы с ним раньше промышляли. — вздохнула девушка.

Уссурийская тайга для меня все еще оставалась загадкой, а лучшего проводника, чем выросшая на выселке Саша, было не сыскать.

Мы свернули с набитой дороги на узкую, едва приметную звериную тропку, проходящую через густой лес. Вскоре Саша придержала лошадь возле толстого ствола, густо увитого гибкой лозой с мелкими белесыми цветами.

— Понюхай-ка, — сказала она, отгибая ветку в мою сторону.

Я наклонился к цветам. В нос ударил резкий и совершенно неожиданный в этой глуши аромат. Пахло настоящим лимоном.

— Чудеса, — искренне удивился я, отстраняясь. — Откуда здесь лимоны-то?

— Это лимонник, — рассмеялась девушка. — Уссурийская лоза. Дед говорил, растение это силу дает. По осени цветы спадут, и на их месте красные ягоды гроздьями повиснут. Кислющие, что аж все лицо перекосит. Но если их насушить да в чай заварить, усталость как рукой снимает. Осенью сюда обязательно приедем, заготавливать их будем.

Мы двинулись дальше. Вскоре тропа вывела нас в небольшой распадок, поросший странными деревьями со светло-серой, глубоко изрезанной корой. Саша спешилась, подошла к одному стволу и поманила меня пальцем.

— А ну, Андрей, фокус покажу. Упрись пальцами в кору да нажми посильнее.

Я слез с Беркута и ткнул пальцами в ствол. Кора неожиданно подалась под рукой, промялась, словно гнилая губка. Я отдернул ладонь, ожидая, что пальцы сейчас провалятся в труху, кишащую древесными жуками.

Саша снова звонко рассмеялась.

— Испугался? Думаешь, гнилушка? А вот и нет. Это амурский бархат, пробковое дерево.

Вытащив нож, она сделала несколько надрезов на стволе и подцепила толстый кусок коры. Срезала пару пластин и сунула их в свою суму.

— В хозяйстве очень полезная вещь, — пояснила она, возвращая нож на место. — Древесина у него твердая, а вот сама кора мягкая. Рыбаки из нее балберы режут, поплавки для сетей.

На воде она хорошо держится и не намокает. А дед мне из такой пробки постилки в ичиги вырезал. Положишь в сапог, и нога не отсыреет, а зимой тепло хорошо держит.

Я только головой покачал, поражаясь, сколько тайн скрывает этот лес и как легко Саша здесь ориентируется.

Когда мы снова сели в седла, я приметил густые заросли впереди. Причудливые кусты, с растопыренными листьями были сплошь усеяны длинными острыми шипами.

— Огонь-трава какая-то, — пробормотал я, направляя коня чуть в сторону.

— И правильно делаешь, что сторонишься, — кивнула Саша. — Наши его чертовым кустом кличут. Ученые всякие, кажется, еще элеутерококком зовут. Если зацепишься, то одежду в клочья изорвет, а шипы в коже обламываются, потом нарывают долго. Будь с ним аккуратнее.

Не успела она договорить, как прямо из-под колючих кустов, чуть не из-под копыт Беркута, выпрыгнул зверь. Небольшой, размером с крупную собаку, безрогий, но с длинными изогнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти.

От неожиданности я дернулся, рука рванулась к кобуре. Беркут всхрапнул и прянул ушами. А зверь сделал два прыжка и исчез в зарослях. Только ветки качнулись.

— Не стреляй! — сквозь смех крикнула Саша, видя, как я замер, сжимая рукоять револьвера в ладони. — Ой, Андрей, видел бы ты сейчас свое лицо!

— Это что еще за вампир такой таежный? — выдохнул я, отпуская оружие и успокаивая коня. — Олень не олень, клыки с палец длиной.

— Это кабарга, местный оленек, — отсмеявшись, объяснила она. — Они пугливые, близко редко подпускают. А клыки только у самцов растут, они ими в брачную пору дерутся. За кабаргой, кстати, китайцы охотятся. Платят за нее большие деньги.

— Зачем им такой зверь, тощий же? Мяса в нем кот наплакал.

— Им не мясо нужно, — Саша поправила поводья. — У самцов на брюхе есть особая железа такая, мускусная. Манзы эту струю сушат и перекупщикам сдают, а те уже из нее дорогие снадобья делают и духи знатные. Говорят, на вес золота ценится железа эта.

За разговорами время пролетело незаметно. Вскоре лес начал редеть, запахло приближающейся речкой и дымом.

Едва тропа вывела нас на широкую поляну, где раскинулся гольдский гасян, навстречу с яростным лаем вылетела свора местных псов. Беркут нервно всхрапнул и закрутился на месте. Кобыла Саши тоже пугливо попятилась, прядая ушами.

— А ну, пошли вон! — раздался знакомый голос.

Со стороны гасяна шел Илька.

— Здравствуй, брат! — улыбнулся гольд, подходя ближе. — Здравствуй, Саша, рад, что вы приехали.

За ним подошла и его сестра Аси. Узнав нас, она приветливо поклонилась.

— Илька, где Анда? — спросил я, сгорая от нетерпения.

— Какой ты шустрый, Андрей, — рассмеялся Илька. — Давай хоть сначала коней привяжем у дымокура. А потом иди обниматься.

Спешившись и отведя лошадей под защиту густого дыма, мы двинулись на задворки гасяна.

Там, в высокой траве, возились два зверя. Анда так вырос, что теперь размером не уступал собаке. Сейчас он с упоением боролся с одним из Илькиных волкодавов, шутливо покусывая его за холку.

Услышав шаги, тигренок замер. Повернул голову в нашу сторону и втянул воздух своим черным носом. Буквально секунда, Анда сорвался с места и в несколько стелющихся прыжков преодолел разделявшее нас расстояние. Я даже сгруппироваться не успел, как его туша взмыла в воздух и ударила меня лапами в грудь, пытаясь обнять по-кошачьи.

Не удержавшись, я повалился прямо в траву, смеясь.

Тигренок навалился сверху и принялся шершавым, как наждак, языком вылизывать мне лицо и голову, довольно урча.

— Ну все, все, Анда! Задавишь ведь! — смеясь, отбивался я.

С трудом поднялся на ноги и отряхнул одежду, но он и не думал успокаиваться. В нем проснулся игривый азарт: тигренок хватал меня лапами за сапоги, покусывал голенища и норовил снова повалить на землю.

Вдруг его желтые глаза метнулись в сторону. Он заметил Сашу, которая все это время стояла поодаль, напряженно застыв.

Анда оставил мои сапоги в покое и, настороженно переступая широкими лапами, двинулся к ней.

— Ой… Андрей… — тихо выдохнула Саша, непроизвольно делая шаг назад.

— Не бойся, Саша, стой смирно, — негромко сказал Илька. — Ему просто нужно тебя обнюхать, не бойся.

Саша замерла, опустив руки. Анда подошел вплотную, ткнулся носом ей в ноги. Потом издал короткий кошачий рык и вдруг завалился на бок, подставляя полосатое брюхо.

— Ну вот, видишь, — улыбнулся я. — Просит погладить.

Саша неуверенно протянула руку и провела по густой шерсти. Тигренок зажмурился от удовольствия. Через минуту страх девушки окончательно испарился, и она смело чесала его за ушами, пока Анда терся мордой о ее ладонь.

Илька подошел ко мне.

— Пусть Саша с Аси тут остаются, поиграют. А нам с тобой, Андрей, поговорить надо. Дело к тебе имеется.

— Да я и сам к тебе по делу, — отозвался я. — Помнишь Сашку Меренского, которому на сватовство соболя подарили? Он просит еще пять таких шкур, если есть. Говорит, что заплатит щедро, не обидит.

— Подожди, Андрей, — лицо Ильки стало серьезным. — Успеем про соболей поговорить, я ведь и сам собирался к вам в станицу.

— Что стряслось?

— Пойдем, сам увидишь.

Он повел меня к скальному выходу у подножия сопки. В граните чернел зев небольшого грота. Мы пригнулись и вошли внутрь.

На дне грота, заваленные камышом, лежали глыбы речного льда. Но вместо рыбы или дичи на них покоились два человеческих тела.