Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 42

Хорста подошла и встала рядом с ним, глядя на голову за чертой. Змей за всё время зова не двинул ни одним кольцом.

— Он не дернулся даже, — сказала Хорста. — Ты позвал половину духов, лев, а он лежит и ждёт. Мы уже наполовину съедены, просто ещё стоим на лапах.

Первые пришли к четырём. Я увидел их с крыльца, две тени над садами со стороны монастыря, третья вдоль реки, низом. За ними с юга пошли ленты света, стайкой, десятка полтора.

Я вернулся обратно.

Команда в моём доме была зла. Над их головами собиралась война, в которой они не могли сделать ровным счётом ничего, и злость искала выход в единственном доступном направлении, в счёте и описи.

— Считаем всё, — Тарасов вывалил на стол укладку. — Кислород, концентратор от сети, пять литров в минуту, работает, пока есть свет. Баллон полный на треть, это два часа на переносах или четыре, если жать. Мониторинг весь при мне, дефибриллятор в машине, принесу.

— Медикаменты, — Семён считал по флаконам, выставляя их в ряд. — Транексам четыре ампулы, окситоцин шесть, урапидил две, магнезии много. Антибиотик на трое суток при полной дозе. Общего наркоза нет. Местный есть, лидокаин и ропивакаин.

— Кровь, две дозы эритромассы, две плазмы, — Артём постучал карандашом по блокноту, — подогреватель в машине работает от прикуривателя, топлива полбака. Топливо тоже ресурс, на нём наш подогрев и свет, если со столбом что-нибудь случится.

— Еда, — сказал Коровин.

Он появился в дверях со своим термосом, поставил его на стол, сел и открыл холодильник.

— Так, — Коровин разглядывал полки, — гречка, рис, макароны, консервы, картошка в мешке. Хлеба две буханки, маловато. Молоко скиснет к вечеру. Курица в морозилке, кило под три. Яйца. — Он закрыл дверцу, — ешкин свет, да мы тут месяц просидим и не похудеем. Не в еде дело, ребятки.

— Не в еде, — согласился Артём, — дело в крови и почках. Ей нужно в город.

Семён поставил кружку на стол.

— Тогда прорыв, — сказал он, — Слушайте. Духи начинают бой, всё небо будет в огне, ему станет не до нас. Мы грузим её в скорую и идём в центр. Захар Петрович это сегодня уже проделал. Там банк крови, реанимация, аппарат.

— Нет, — сказал Артём.

— Почему нет? — спросил Семен.

— По двум причинам, — ответил Артем, — первая, она транспортабельна условно. Мы её сегодня прокатили, и на каждом повороте среднее падало до шестидесяти четырёх, а тогда у неё было в сосудах на восемьсот миллилитров крови больше и Лена стояла в полную силу. Второй такой поездки она не выдержит, я тебе заранее назову, чем это кончится, матка, кровотечение, и мы встанем посреди набережной без операционной. Вторая причина проще. След от Центра до дома он взял за минуту, летит быстрее машины и слышит, куда мы едем. Мы выйдем из-под купола и растеряем её по винтикам на первом же километре.

Семён помолчал и кивнул. Спорить не стал, потому что был лекарем прежде всего, и это я в нём ценил выше остального.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я. — Цифру Артёма слышали все. Трое суток. Побег отменяется, планируем оборону. Глеб, кухня становится операционной.

Тарасов посмотрел на стол, где стояли наши кружки.

— Здесь?

— Здесь, — ответил я, — стол дубовый, я его выбирал, выдержит. Свет над ним лучший в доме, розетки в двух шагах, вода рядом. Если она даст кровотечение, везти её будет некуда, оперировать я буду тут. К этому надо быть готовым заранее. В ту минуту, когда у неё польёт, готовиться поздно.

Остаток ночи ушёл на это.

Стол мы сдвинули к центру, вымыли, обработали и накрыли стерильным из укладки. Семён разложил на подоконнике инструменты в том порядке, в каком я их беру. Тарасов принёс из машины лампу-переноску и повесил над столом на крюк от кашпо, в котором Ника всё лето держала базилик. Артём считал ампулы и писал схему на обороте квитанции за газ.

Коровин ушёл, вернулся через полчаса с ящиком железной мелочи. Он сел в углу и стал ее перебирать, протирая тряпкой деталь за деталью. На его руки я посмотрел один раз и спрашивать не стал.

В половине шестого Тарасов вышел на крыльцо покурить, чего при мне не делал ни разу, и почти сразу позвал меня от двери.

— Илья. Там в небе что-то. Я не одарённый, но там точно что-то есть.

Я вышел.

Над Муромом стоял свет. Тарасову он показался сполохами наподобие северного сияния, которое тот однажды видел на срочной службе под Мурманском, о чём и сказал мне позже. Я видел другое.

Небо над моим домом было полно духов.

Они шли волнами, с юга, с востока, вдоль русла реки и поверх городских крыш, считать я не взялся. Птицы, кто-то большой и лохматый низом над садами, светящиеся ленты по десятку в стае, кошки, лисы, что-то похожее на оленя с горящими рогами.

Всё это шло на зов, поданный четыре часа назад.

Змей поднял голову с колец и посмотрел вверх.

Грянул гром.

Бой начался.

Первую волну повёл кто-то большой со стороны монастыря, за ним пошли птицы и ленты. Небо над рекой полыхнуло от края до края, дом дрогнул, и в ту же минуту Тарасов позвал меня из гостиной.

— Илья, среднее шестьдесят восемь и вниз. Нике становится хуже.

Дальше эти два дела шли у меня одновременно, и разделить их я не мог при всём желании.

— Прокладку смотрю, — сказал я, откинув одеяло, — промокание есть. Умеренное, свежее. Транексам грамм внутривенно, окситоцин десять единиц на физрастворе капельно, матку я оценю руками.

— Транексам пошёл, — Артём уже вводил. — Среднее шестьдесят пять.

Матка через переднюю брюшную стенку прощупывалась мягче, чем должна была, это мне совсем не понравилось. Я положил ладонь ниже пупка, повёл наружный массаж, круговыми, без нажима на швы, следя за лицом Ники, потому что обезболивания у неё было мало.

За окном второй раз ударило в небе, Фырк сухо заговорил с подоконника, короткими фразами:

— Соколы зашли сверху, тройкой. Двое не вышли.

— Матка подбирается, — сказал я.— Плотнеет. Окситоцин работает. Глеб, диурез?

— За последний час двенадцать, — ответил он.

— Медведь прорвал кольцо у ворот, — сказал Фырк, — большой, я его не знаю… Всё. Упал.

— Среднее шестьдесят два, — сказал Артём. — Илья, я запускаю дозу.

— Запускай. Одну, — ответил я.

Первая доза эритромассы пошла в вену моей жены в пять пятьдесят четыре, и с этой минуты у нас оставалась одна.

Кровь шла медленно, через подогреватель. Я смотрел, как она идёт, и слушал Фырка, считавшего за окном мёртвых. Мой фронт был здесь, в четырёх шагах от кресла, в котором Ника читала всю осень, переменить его я не мог, даже если бы захотел.

— Птицы полетели, — говорил Фырк, — все разом, всей стаей… Прошли. Он их не заметил, двуногий. Он даже головы не повернул.

— Среднее семьдесят один, — сказал Артём, — отвечает, держит.

— Промокание встало, — сказал я, убирая руку, — матка плотная. Кровотечение остановлено консервативно. Глеб, следи каждые десять минут, при повторе будим Лену.

Лена спала на полу у батареи, накрытая моей курткой, будить её я собирался в последнюю очередь.

Ника дышала под маской ровно и смотрела в потолок, туда, где шёл бой. Фырка она слышала не хуже меня.

Я подошёл к окну.

Через двойное стекло, из-за занавесок, все было видно.

Змей лежал на своих трёх витках и работал. В небо он не поднимался, духи шли к нему сами. Он брал их из воздуха коротким движением головы, смыкал пасть и укладывал её обратно на кольца, после каждого раза в небе становилось на одного меньше.

Иногда он бил хвостом, снимая сразу нескольких. Работал он ровно, без спешки и злобы, в одном темпе.

Я поднял Сонар и повёл его за черту.

Он прошёл. Изнутри купол пропускал наружу голос, свет, и мой дар, он лёг на изумрудную тушу за забором так же спокойно, как ложится на грудную клетку пациента.

Первое, что я увидел, было очевидным. Змей вырос.

У реки его кольца были толщиной с моё бедро. Ночью, во дворе Центра, каждое стало толще фонарного столба. Сейчас, на моём участке, тремя витками он занимал периметр двадцать на тридцать метров, его голова была размером со всю нашу скорую. За два часа боя он вырос сильнее, чем за прошедшие сутки.