Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 39

— Минус двести метров ему, — хрипел Фырк, ведя счёт, — наши бьют по очереди… Ррык прошёл… Держат темп… — Пауза, и голос сел, — продавливает. Двуногий, он их продавливает. Каждый заход короче прежнего.

— Указатель! — крикнул Семён, — Муром, выезд! Река впереди!

Машину положило в длинный правый поворот, и за окном пошла набережная, чёрная вода створа, белый лёд у берегов. До дома оставалось два километра прямой дороги вдоль реки.

— Высота пятьдесят, — считал Фырк, — тридцать. Двуногий, духи отстают, он их прошёл!.. Купол. Только купол.

— Среднее семьдесят два, держит, — успел доложить Артём, — дотянет. Только доедь, командир.

— Коровин! — сказал я.

— Вижу, — сказал Коровин, и реанимобиль пошёл так, что предыдущая езда показалась прогулкой.

Ворота дома были распахнутыми, скорая влетела во двор, не сбрасывая скорости до последних метров и встала у самого крыльца, зарывшись носом в снег.

Синие мигалки продолжали крутиться. Их сполохи били по сугробам, тёмным окнам дома, яблоням в снегу, и на каждом обороте, высвечивали то, чего не могла видеть ни одна камера, золотую плёнку купола, стоявшую над участком от забора до забора.

Я распахнул задние двери и спрыгнул на снег. Фырк соскочил следом и уселся на моем плече.

За куполом, над замёрзшей рекой, висел Змей.

Он занимал полнеба. Кольца, каждое толще фонарного столба, лежали в чёрном воздухе неподвижно. Чешуя отсвечивала в такт мигалкам, хотя отражать их свет не могла, и голова, размером с половину нашей скорой, стояла напротив крыльца.

По ту сторону золотой черты. Между моим сыном и этой головой оставалась тонкая, мерцающая золотая плёнка первородного купола.

Дом был тёмный. В крайнем окне второго этажа, за стеклом, угадывалась комната, где по стенам шли сорок два жирафа и стояла собранная кроватка. От головы Змея до этого окна было меньше ста метров и одна золотая плёнка.

С неба, тяжело, один за другим, падали духи.

Ррык ударился о снег первым, я увидел, что он припадает на переднюю лапу, а по его телу идут рваные тёмные полосы. Альдо сошёл рядом, беззвучно, но медленнее обычного.

Люмьер сел, и свет его крыльев был тусклее, чем час назад, вполнакала. Хорста тяжело опустилась, всем панцирем. Последней упала Шипа и хромая встала у самой черты.

Они выстроились по обе стороны от меня, на границе купола, стеной. Все, кто остался. Купол пропустил их, потому что они были на моей стороне.

— Стоим, лекарь, — сказал Ррык, не поворачивая головы. Голос Хранителя был сорван боем до хрипа.

Змей смотрел на нас сквозь золотую плёнку, и в его глазах не было злости, спешки, страха перед артефактом, которым императоры укрывали своих детей.

Он не сказал ни слова. Все, что он хотел, он уже объявил на весь астрал, а того, что стояло перед ним, для него не существовало. Только окно с жирафами и плёнка на пути к нему.

Он медленно, высоко поднял хвост, до самого чёрного неба, весь свой исполинский изумрудный хвост, перекачанный чужими жизнями.

И обрушил его на купол.

Глава 13

Удар я почувствовал раньше, чем услышал.

Земля во дворе дёрнулась. Снег подскочил от забора до крыльца и осел обратно, меня качнуло, но я удержал равновесие. Змей обрушил хвост сверху на купол всей своей массой, с размаха и золотая плёнка вспыхнула целиком.

Свет пошёл от точки касания широким кругом, разошёлся до краёв самой земли, и погас. Плёнка осталась там, где стояла. Она не прогнулась ни на ладонь.

Ррык у черты зарычал.

Змей отвёл хвост и ударил снова, наотмашь, от реки. Купол вспыхнул во второй раз, в третий, в четвёртый. Удары пошли серией. Без пауз, по всей окружности участка. Каждый растекался по золоту и уходил в землю. На четвёртом у соседей лопнуло стекло в теплице, на шестом с яблони в углу двора сошёл весь снег.

Купол держал.

— Стоит, — сказал Люмьер, свет его крыльев дрогнул и выровнялся, — первородная работа. Он это уже понял.

Змей ударил ещё дважды, без замаха, и остановился.

Во дворе стало тихо. Мигалки реанимобиля продолжали крутиться, синие сполохи ходили по сугробам, по золотой черте. Змей не пробовал обойти. Проверил и получил ответ.

Хорста опустилась на снег всем панцирем.

— Не пройдёт, — сказала она.

Люди во дворе выдохнули. Тарасов у задних дверей скорой опустил плечи, Семён сказал что-то короткое себе под нос, и в этих звуках я услышал облегчение бригады после снятого кризиса. Заработали они его честно, только радоваться было рано.

Я обвёл глазами свой участок.

Двадцать метров от крыльца до передней калитки, восемнадцать до забора справа, тридцать вниз, к берегу. Всё, что было моим, помещалось в квадрат, который я обошёл бы за минуту прогулочным шагом.

За золотой чертой начиналось остальное. Город, дорога на Владимир, Центр в трёх километрах с пациентами и Шаповаловым, областная больница, банк крови, диализное отделение, аэродром, Москва. Целая Империя, в которой у нас теперь не было ни одного шага.

— Купол не пробить, — сказал я, — мы под ним заперты, и это одновременно и хорошая и плохая новость.

Ррык повернул ко мне голову. Хвост его ходил по снегу, оставляя борозду, которую видел один я.

— Лекарь дело говорит, — сказал он, — я бы сформулировал грубее.

— Формулируй в доме. Все внутрь! Разворачиваем штаб.

Люди пошли к крыльцу. Лена оттолкнулась от борта скорой, сделала два шага, я подставил локоть, она взялась за него, и я понял о её состоянии больше, чем сказал бы монитор.

— Артём, — я обернулся к машине, — Ника пока на тебе. Я не потащу её, пока в доме не будет места, света.

— Согласен, — Артём стоял в дверях салона, придерживая рукой стойку, — печку держу, аккумулятор тянет, кислород идёт с баллона. Полчаса у меня есть. Дальше начнётся… другая арифметика.

— Полчаса мне хватит.

Духи заходили в дом первыми, мимо двери. Люмьер сложил крылья и втянулся в стену, Альдо прошёл сквозь неё, не сбавив шага, Хорста поднялась с сугроба и двинулась к дому. Шипа проковыляла последней и на пороге обернулась к чёрному небу над рекой.

Удары не возобновлялись. Змей лежал за чертой и ждал, я чувствовал это спиной весь путь до двери.

Гостиную мы переделали в палату минут за двадцать.

Мы с Семёном вынесли диван в прихожую, поставив на попа, журнальный столик отправился туда же. Кресло Ники, в котором она читала всю осень, я откатил к окну. Ковёр скатали и убрали под лестницу.

— Розетки, — сказал Тарасов, входя с монитором под мышкой, — мне нужны четыре, желательно рядом.

— Три за диваном, одна у телевизора, — сказал я, — удлинитель в кладовке, на верхней полке.

Он собрал стойку у стены, поставил монитор, проверил заземление, на стене зажёгся экран с кривыми. Семён приспособил под штативы для инфузий вешалку из прихожей.

Коровин принёс с кухни два стула, поставил один у изголовья, второй в ногах, там, где стульям положено стоять в реанимации, этот человек расставлял мебель в моём доме увереннее, чем я сам.

Кислородный концентратор Тарасов включил в сеть и запустил на пробу. Прибор загудел, по этому гудению стало ясно, во что мы превратили гостиную.

— Свет держим, — сказал Тарасов, — концентратор от сети, тянет пять литров в минуту, этого ей хватит. Баллон оставляю в резерв, на переносы и на случай, если со светом что-нибудь случится.

— Провода идут от столба, — сказал я, — столб за чертой.

— Знаю. Поэтому баллон и в резерве.

Мы пошли за Никой впятером.

Каталка через крыльцо не проходила.

— На руках, — сказал Артём, — на щите. Илья, ты в голове, я держу магистрали и маску. Глеб, ноги. Семён, дверь и косяк, чтобы никто не приложился. Лена, ты рядом, твоё дело держать.

Мы вынесли её из салона на щите, на счёт три, и понесли через двор.

От ноябрьского воздуха Ника сморщилась. Она лежала под двумя одеялами до подбородка, бледная, с маской, и глаза у неё были открыты. Всю дорогу от машины до крыльца моя жена смотрела вверх, на черноту над рекой, где для её глаз ничего не было, а для моих стояла голова размером с половину скорой.