Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 3

— Вижу. Хорошие.

— Илья, они висят три недели. Скажи ещё раз, при свидетеле.

— Хорошие обои, — сказал я при свидетеле, и свидетель, не отрываясь от печенья, подтвердил, что слышал и внёс в ведомость.

Морковка пришла на кухню на запах, обошла стол по периметру, обнаружила на табурете Фырка и села напротив него на пол. Эти двое знали друг друга и делили дом по договору, который никто из них не подписывал: кошка не видела в бурундуке дичи, бурундук не видел в кошке собеседника, и оба считали такое положение дел приемлемым. Морковка смотрела на печенье. Фырк демонстративно доел его целиком.

— Как там все? — спросила Ника, подливая мне чаю.

— Семён вырос, — сказал я. — Учит практикантов и уже ворчит на них, как старый фельдшер. Лена отсыпается, ей положено. Грач сдал отчёты и второй день ходит без карандаша, это у него отпуск такой. Тарасов остался при манеже до расформирования, сам напросился.

— А тот, который в усах и с термосом?

— Коровин заваривает чай уже трём сменам сразу и всем говорит, что заварка личная. Все живы, Ника. Все, кто должен был доехать, доехали.

Она кивнула и не стала спрашивать про тех, кто не доехал. Про это был отдельный разговор, и мы оба знали, что он будет, только не сегодня.

Про чемодан я вспомнил на второй кружке.

Он стоял в прихожей, где его оставил водитель, и я принёс его на кухню, положил на свободный табурет и открыл замки. Поверх рубашек, обёрнутая в казённую бумагу пекинской резиденции, лежала шкатулка.

Я развернул бумагу. Тёмное дерево, глубокая резьба, драконы по крышке, бронзовая защёлка, потемневшая от времени. Подарок Императора Китая, врученный мне в его дворце, в последний день, с единственным условием, произнесенным через Гольдмана и повторённым лично: открыть дома. Не в самолёте, не в столице. Дома, в Муроме.

Шкатулка была тяжелее, чем выглядела, и тяжесть эта сидела в ней неровно, ближе к одному краю. Теперь у меня был Сонар. Я мог просветить её насквозь, не касаясь защёлки, узнать содержимое за секунду и открыть уже готовым.

Я взвесил эту возможность в руках вместе со шкатулкой и отложил. Подарок открою так, как открыл бы до этой ночи, руками и глазами, а старик в Пекине, вручая его, смотрел на меня так, словно знал, что к моменту открытия мне будет чем подсмотреть.

— Это она? — Ника отставила кружку. — Та самая?

— Та самая.

Фырк молча положил печенье на стол.

Я поставил шкатулку на середину кухонного стола, отодвинув кружки, и вытер ладони о полотенце, как перед работой. Дом стоял в Муроме, я стоял в доме, условие было исполнено до последней буквы. Ника подвинулась ближе, Фырк перетёк на стол и замер у самой шкатулки, вытянувшись столбиком, и за окном, внизу, ровно шумела река.

Я откинул бронзовую защелку и поднял крышку.

Глава 2

Крышка на тугих бронзовых петлях откинулась без скрипа, мы втроём наклонились над шкатулкой одновременно, стукнувшись бы лбами, будь Фырк ростом побольше.

Внутри, в гнезде из тёмного шёлка, лежал диск. Нефрит, гладкий, размером с чайное блюдце и толщиной в два пальца, молочно-зелёный, и по камню от центра к краю шли золотые тонкие, ветвистые прожилки. На ощупь диск оказался теплым и тяжелым, как хорошая гиря, вот куда уходила та неровная тяжесть, которую я чувствовал через дерево. Под диском лежал свиток.

— Ну наконец-то, — сказал Фырк, свесившись в шкатулку по пояс.

Свиток был двойной. Сверху шла каллиграфия, столбцы иероглифов, тушь, красная печать размером с ладонь. А под каллиграфией, вложенный отдельным листом, лежал перевод, почерк я узнал с первой строки, ровный, разборчивый назло всей нашей профессии. Кто-то перевёл инструкцию ещё в Пекине и молча вложил, не сказав мне ни слова. В духе императора.

Ника осторожно развернула каллиграфию, за края, как разворачивают чужое и дорогое. Столбцы шли сверху вниз, тушь лежала плотно, без единой помарки, и внизу, под печатью, стояла одинокая строка мельче остальных.

— Красиво пишут, — сказала она. — Что тут хоть?

— Сейчас узнаем. Спасибо императору.

Я стал читать вслух.

— «Камень вечного порога. Работа мастеров первой династии». Дальше по пунктам, слушайте. Первое. Камень привязывается к месту один раз и навсегда. Где разбужен, там и стоит, перенести нельзя, погасить тоже. Активировать только там, где намерен жить.

— Вот тебе и «открыть дома», — тихо сказал Фырк. — А ты гадал. Еще в самолете открыть его хотел.

Я посмотрел на него приподняв бровь.

— Что? — ничуть не смутился Фырк.

Мне оставалось только головой покачать на это.

— Второе. Камень ставит купол над местом привязки и читает намерение входящего. Тот, кто идёт с добром или по делу, пройдёт и не заметит купола. Тот, кто несёт умысел против живущих, не войдёт. Сила, хитрость и обман не помогут, купол читает не слова, а намерение.

— Хорошая работа, — сказал Фырк уже другим тоном, без ехидства. Он выбрался из шкатулки, обошёл диск, обнюхал прожилки и сел. — Старая работа, двуногий.

— Третье, — я дочитал до конца листа. — Купол держит только внешнее. Того, кто уже допущен внутрь или живёт под ним, камень не трогает и от него не защищает. И за порогом купола защиты нет. Всё. Подпись: «Дом лечит того, кто лечит. Пусть хотя бы дом».

Последняя строка перевода была отчёркнута, и я не понял, чья это фраза, Императора или самого Гольдмана. Спрошу при случае. У обоих хватило бы.

Ника взяла у меня лист, перечитала сама, и посмотрела на меня поверх бумаги.

— Илюш. За что императоры дарят такие вещи?

Скрывать от неё смысла не было.

— Там были девочки-близнецы, — сказал я. — Тяжелые. Я их разрезал и сшил обратно, обеих. Их отец оказался благодарным человеком.

Ника посмотрела на меня, поняла, что подробности будут в другой раз и кивнула. За это я её и люблю.

Я взял диск. От него шло ровное, живое тепло.

— Идём во двор, — сказал я. — Активируем сейчас.

— Ночь на дворе, — сказала Ника.

— Инструкция про время суток молчит. А я с этой штукой в доме спать не лягу, пока она не при деле. Одевайся, там холодно.

Двор был тёмный и тихий, только окна кухни бросали свет на дорожку, и внизу, за забором шумела река.

Я вынес диск на середину двора, на утоптанную площадку между крыльцом и калиткой, и положил на землю. Инструкция требовала простого, положить на землю места, к которому привязываешь, и отдать камню любую каплю своей силы, самую малую, камень возьмёт сам.

Ника встала на крыльце, кутаясь в куртку. Фырк сел у моих ног столбиком.

Я присел на корточки, положил ладонь на нефрит и отпустил каплю. Как отпускала их всю ту ночь Анна, малым объёмом, на счёт, это движение я теперь знал с обеих сторон.

Камень взял.

Из прожилок пошёл золотой, мягкий свет, он налился в каждую жилку от центра к краю, и весь диск засветился изнутри. Свет поднялся от камня вверх ровным столбом, на высоте крыши раскрылся, разошёлся во все стороны и лёг куполом над участком.

На один вдох купол стал видимым целиком, тонкая золотая плёнка от забора до забора, через дом, яблоню, сарай, она переливалась, как мыльный пузырь, и погасла. Двор был прежний, тёмный, и только диск в земле слабо светился, как ночник.

— Ох, — сказала Ника.

Я выпрямился и послушал Сонаром. Купол никуда не делся. Он стоял над нами, плотный, цельный, без единого шва, плотность была такая, что дальше купола Сонар не проходил. Это было плотнее всего, что я знал, и это стояло над моим домом.

— Проверим, — сказал я.

Мы с Никой вышли за калитку, на дорогу, постояли там, глядя на темный двор, и вернулись. Купол пропустил нас в обе стороны так, что мы ничего не почувствовали. Камень признал хозяев.

— А меня он как посчитал? — Фырк отбежал к забору, вышел сквозь доски наружу, вернулся тем же путём и доложил: — Пропускает. Даже не щупает. Записал в семью, значит.

— Ты и есть семья, — сказала Ника с крыльца.