Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 24

Я стоял у своей машины на краю больничного двора, лицом к серому, едва зарождавшемуся рассвету, и слушал себя без надежды и страха.

Пять километров. Я поднял Сонар, повёл его по двору, по ближним корпусам. Шёл мощный, привычный отклик, сосуды случайного прохожего у ворот я видел до капилляров. Синергия держала так, будто Фырк сидел на плече.

Десять. Канал истончился. Сонар шёл, но с помехами, картинку держать можно, работать по крупному тоже, но мелочь плыла.

Пятнадцать. От канала осталась тонкая нить, Сонар на этой нити давал контуры вместо структур. Оперировать с таким Сонаром обычную грыжу я бы ещё взялся. Идти с ним в микрохирургию значило убивать.

Двадцать.

Щелчок. Я услышал его всем телом, канал закрылся, внутри меня стало мертво и тихо. Я поднял Сонар. Двор, прохожий у ворот, моя собственная рука — всё стало просто картинкой для глаз, как было всю мою первую жизнь. Я стоял посреди двора зрячий и слепой одновременно, несколько минут держал эту тишину в себе, для чистоты замера. Команды отсюда было уже не передать, канала не было, и дальше работал последний пункт уговора.

Теперь понятно, пять — норма, десять — помехи, пятнадцать — предел, двадцать — ноль. Когда Фырк спланировал мне на плечо из серого неба, я сообщил свой вывод:

— Как я и думал, Сонар зависит от тебя. Ты у Врат на Луне — это я без Сонара. Совсем. А без Сонара к сердцу плода вслепую пойдёт любой, кто встанет к столу. Понимаешь, что он сделал? Он не стал ломать операцию запретами. Ни одного слова против операции во всём указе. По всем правилам Устава, он просто забирает у хирурга глаза.

Фырк молчал.

Над Центром вставало солнце, мы оба смотрели на него. Удар, который вчера казался юридическим, оказался физическим, и приходился он точно в руки.

К середине дня протокол дорос до сорока листов, а я досидел до края, которого не заметил.

Работал я над сборкой третьи сутки. Кофе уже не действовал, глаза резало, строчки атласов приходилось брать по второму разу. Лампа на столе горела с ночи, жалюзи я не открывал.

Коровин заходил дважды. Молча ставил еду на край стола и молча забирал нетронутую, по его усам было видно всё, что он об этом думает, но под руку хирургу он не говорил никогда.

Я потянулся за верхним листом протокола, с цифрой тридцать девять.

Листа на месте не было.

Лист был у меня в правом кулаке, смятый в тугой, плотный комок, и кулак был сжат. Когда я его сжал, я не помнил. Мгновение назад лист лежал на столе, кулак лежал рядом с листом, и между этими двумя фактами в моей памяти ничего не было.

Мозг выключился на долю секунды и выдал спазм, о котором не доложил.

Я смотрел на свой кулак, потом аккуратно, палец за пальцем разжал, положил комок на стол и разгладил ладонью. Титульный лист распрямился.

Фырк спрыгнул с полки на стол.

— Всё, двуногий, — сказал он. Сарказма в голосе не было ни грамма, и от этого голос звучал жёстче. — Спать.

— Нет времени. Работы ещё на три ночи.

Фырк не стал спорить. Он перелетел со стола на дверную ручку, уселся на неё верхом, обернул лапы хвостом и сообщил оттуда:

— Хирург, который мнёт свой протокол и не помнит как именно, к столу не выйдет. Я тебя насквозь знаю, лучше твоего рентгена. Пока не поспишь, из кабинета не выйдешь. Хоть санитаров зови, буду кусаться.

Я посмотрел на свои руки. Правая дрожала. И ещё оставляла след от комка, красные полосы поперёк ладони. Руки были мой единственный инструмент, который нельзя было заменить на этой операции никем и ничем, инструмент только что показал мне первый отказ.

— Три часа и ни минутой больше, — сказал я. — Разбудишь.

— Угу, — сказал Фырк.

Я лёг на диван и уснул на середине мысли о будильнике. Спал я первый раз за трое суток, без снов, как под наркозом. Фырк все три часа неподвижно просидел на дверной ручке, столбиком, гаргульей на своём посту, я знаю это потому, что когда я открыл глаза, он сидел там же и в той же позе.

Он меня не разбудил. Я проснулся сам, ровно через три часа, посмотрел на часы, умылся над раковиной и сел за стол.

Работа продолжилась с того листа, который я разгладил.

К вечеру Фырк объявил своё решение, и объявил так, как объявляют о давно решённом.

— Я не явлюсь к Вратам, — сказал он, сидя на столе между листами. — Всё, решено, не обсуждается. Пусть пишут в нарушители, пусть распыляют. Потом. После того, как мы всё сделаем. Мне плевать.

Мой кулак ударил по столу сам, без моей команды.

— Нет.

— Двуногий…

— Нет, я сказал! — я встал, и стул уехал за мной. — Ты слышишь себя? «Распылят потом»! Потом, это когда? После того, как ты отдашь себя в расход за мою семью, и я буду жить дальше, зная цену? Так это делается у Радулова, Фырк! Так это делается у Змея! Чужая жизнь как расходный материал, подставил, потратил, списал! Я не он! Я двадцать лет стою на другой стороне этого правила, и ты, именно ты, не будешь тем, на ком я его нарушу!

— А ты слышишь себя⁈ — Фырк заорал в ответ, шерсть дыбом, хвост палкой. — Ты мне про расход⁈ Это моя семья, понял⁈ Моя! Я этой женщине подушку дозором обхожу! Я этого малька по ауре знаю с первого дня! Я не расходный материал, я боец, и не смей у меня её отбирать, двуногий, не смей решать за меня, кем мне жертвовать!

Мы орали друг на друга посреди кабинета, первый раз за всю нашу дорогу, зло, в полный голос, оба были правы, оба это знали, и от этого орали только громче. Выдохлись одновременно. Фырк сидел на столе, бока его ходили. Я стоял над столом, опираясь на кулаки.

— Седьмая ночь, — сказал я, когда голос вернулся к рабочему регистру. — Зазор Ррыка. Явка в седьмую ночь законна, не подкопаться. Слушай план, боец. Операция проходит до седьмой ночи. Я накладываю последний шов и в ту же минуту летишь к Вратам. Успеваешь в срок, проходишь дознание чистым, возвращаешься. Ты в законе, я с Сонаром на операции, никто никого не тратит.

Фырк молчал, пересчитывая план на свой лад.

— А если операция уйдёт за седьмую ночь?

— Не уйдёт.

— А если…

— Не уйдёт, — повторил я. — Потому что теперь у неё есть жёсткий дедлайн.

— Тогда условие, — Фырк поднял лапу. — Моё, встречное. Если на столе что-то пойдёт не так и встанет выбор между твоим последним швом и моей седьмой ночью, ты дошиваешь. Понял? Дошиваешь, а я разберусь со своими Вратами сам. Это не обсуждается, двуногий, симметрично твоему «не обсуждается».

Мы посмотрели друг на друга. Торговаться тут было не о чем, каждый забрал себе свой край риска, по-другому у нас не бывало.

— Принято, боец.

Я взял со стола календарь и посчитал при нём, вслух, по пальцам. Указ оглашён прошлой полночью, значит, первая ночь уже сгорела. Айле до Врат нужен запас, значит, седьмую ночь трогать нельзя, край, шестые сутки. Отнять день на сам ход операции и выход из неё. Отнять день резерва на осложнения, без резерва к такому столу не встают.

На подготовку операции у меня оставалось ровно трое суток.

Консилиум я собрал наутро, полным составом, и начал его с цифр.

В штабе сидели все, Артём, Зиновьева, Семён, Тарасов, Гольдман, Шаповалов, Кобрук. Векшина смотрела на нас с экрана видеосвязи из своего перинатального, поставив камеру так, что за её плечом был виден кювез. Свет в ординаторской был холодный, клинический, по погоде разговора.

— Мать, — Зиновьева докладывала стоя, сухо, по своему листу. — Четвёртые сутки комы. Креатинин сто семьдесят восемь, фильтрация удерживает от роста, без неё было бы за двести. Диурез двадцать пять миллилитров в час. Гемоглобин девяносто два, минус четыре единицы за двое суток, и я по-прежнему не могу показать, куда они уходят. Белок три и шесть. Плато, коллеги, но плато куплено аппаратом, запас прочности под ним расходуется. Это всё.

— По плод, — Семён поднялся со своей лентой КТГ. — Базальный ритм в коридоре нормы, сто тридцать шесть, сто сорок четыре. Но вариабельность снижается вторые сутки. Кривая становится ровнее, чем должна быть, и это плохо. Докладываю прямо, резервы ребёнка тоже заканчиваются. Медленнее, чем у матери. Но заканчиваются.