Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 13

Сто семнадцать укладывалось в норму. Сто четыре выпадало из коридора, и выпадало с динамикой, тринадцать единиц за месяц.

Белок допускал несколько объяснений, погрешность сбора, инфекция мочевых путей, дебют преэклампсии. Первые два лечатся просто, третье на её сроке означает счёт на недели. По отдельности каждая цифра тянула на «понаблюдать».

Вместе они тянули на «ищите причину», и обе принадлежали моей жене.

Семён поднял с пола укатившийся моток пролена и держал его двумя руками, как держат вещь, которую некуда деть. Лена убрала руку с кольцом в карман халата. Шипа на подоконнике поднялась, села столбиком и смотрела на меня, забыв про цветочные горшки.

— Так, — сказал я спокойным голосом. — Гемоглобин сто четыре, месяц назад было сто семнадцать. Белок ноль тридцать три, раньше прочерк. Давление она меряет сама, утром и вечером, ведёт дневник, вечером посмотрю. Для двадцать четвёртой недели это жёлтый уровень, коллеги. Контроль и поиск причины. До красного здесь далеко.

— Преаналитика, — Зиновьева говорила так же спокойно. — Был утренний забор, в регистратуре основного корпуса, до моей лаборатории пробирка ехала через тоннель. Могла постоять в тепле. Завтра с утра пересдадим у меня, натощак, кровь приму сама. Исключим ошибку.

— Согласен. Пересдадим.

Мы посмотрели друг на друга поверх распечаток. В её лаборатории пробирки не стоят в тепле, за этим она следит лично, и любой намёк на гемолиз ушёл бы в бланк отдельной строкой. Она это знала. Разговор о преаналитике мы вели для Семёна и Лены, которым завтра с утра работать, и свои реплики оба отыграли чисто.

Ждать утра я при этом не собирался. Дома у меня были руки, Сонар и жена, которая прочтёт эти листы сама и быстрее меня задаст главный вопрос.

— Семён, — сказал я, складывая распечатки вдвое. — Что по вечернему обходу?

— Всё штатно, — Семён отмер. — Бадда-Киари стабилен, по дренажу серозное, объём падает. Аддисона с утра ждём кортизол и АКТГ, забор до девяти, как ты велел.

— Хорошо. Завтра доложишь на планёрке.

Он кивнул и замолчал. Моток пролена он так и держал в руках. Лена стояла рядом, смотрела на меня и тоже молчала, от сцены, на которую я вошёл десять минут назад, в ординаторской не осталось следа. Кольцо из синей нити лежало у неё в кармане, доставать его при мне она больше не стала.

Я убрал распечатки во внутренний карман и снял куртку с вешалки.

— Саша. Спасибо, что принесла сама.

— Позвоните вечером, — сказала Зиновьева. — В любое время. Я сегодня в лаборатории допоздна, реактивы принимаю.

Реактивы она приняла бы за полчаса, остальное время она собиралась ждать моего звонка. Я кивнул и вышел.

До дома было двадцать минут дороги, и на этих двадцати минутах я разложил по порядку всё, что скажу. Врать Нике было бессмысленно, она фельдшер, фальшь в голосе она ловит с полуслова, на слове «всё хорошо» ловит вдвое быстрее. Говорить я собирался так, как говорил бы коллеге, цифрами, по порядку.

Свет в кухонном окне я увидел от калитки.

Дверь Ника открыла мне навстречу, я ещё шёл по дорожке. Она стояла в проёме, в домашнем, со стаканом воды в руке, и посмотрела мне в лицо один раз.

— Говори, — сказала она. — С порога. Ты идёшь, как на доклад, я твои шаги давно выучила.

Мы прошли на кухню. Я выложил распечатки на стол, разгладил ладонью и сел напротив. Тысячи раз я садился так перед пациентами, только теперь по ту сторону стола сидела моя жена, мои руки остались лежать на коленях.

— Цифрами, — предупредила она. — Без твоего «в целом картина спокойная».

— Цифрами. Гемоглобин сто четыре, месяц назад был сто семнадцать. Белок в моче ноль тридцать три, месяц назад прочерк. Что это значит, анемия лёгкой степени с плохой динамикой плюс белок, которого быть не должно. Чего это пока не значит, преэклампсии. Для неё нужны давление и отёки. Неси дневник.

Дневник она вела разборчиво без пропусков, старая школа карт вызовов. Утренние цифры шли столбиком, сто восемнадцать на семьдесят шесть, сто двадцать на семьдесят восемь, неделя к неделе, ровно.

Последние две строки, сто двадцать четыре на восемьдесят вчера, сто двадцать шесть на восемьдесят два сегодня утром.

— Ползёт, — сказала Ника раньше меня. Она смотрела в свою же тетрадь через стол, вверх ногами, и читала её так же свободно. — Немного, но ползёт. И вот ещё.

Она покрутила обручальное кольцо на пальце. Кольцо шло туго.

— Со вчера, — сказала она. — Я думала, солёного наелась. Огурцы эти. А это, выходит, третья графа в твой список.

— Записываем третьей, — я закрыл тетрадь. — Дальше так. Завтра с утра пересдаём кровь у Зиновьевой, она примет сама. И делаем УЗИ, вне всяких очередей. Это план на завтра.

— А на сегодня? — Ника смотрела на меня. — Ты двадцать минут ехал со скоростью, за которую лишают прав. Явно не затем, чтобы лечь спать до завтра. Ты хочешь посмотреть.

— Хочу посмотреть.

— Знаю. Я сама хотела просить. — Она поставила стакан. — Уговор отменяется. Тот, который «всё как у людей». Мне страшно, Илюш. Смотри всем, что у тебя есть. Только не ври мне потом, ладно? Что увидишь, то и скажешь. Даже если увидишь плохое.

— Что увижу, то и скажу.

Мы перешли в гостиную. Ника легла на диван, подняла свитер и вытянула руки вдоль тела, по-рабочему, без единого лишнего движения. Фырк перебрался с моего плеча на спинку дивана и притих, что само по себе говорило о его отношении к моменту.

Я сел рядом, положил ладони ей на теплый, круглый живот и поднял Сонар.

Сначала я смотрел её. Сердце шло на девяноста двух, чаще обычного, и я отметил это без комментариев. Почки, сосуды, печень. Матка, плацента, расположена высоко, кровоток в маточных артериях ровный, полнокровный, без единого сбоя. По материнской линии придраться было решительно не к чему, и я сказал ей это сразу, потому что обещал говорить.

— Вижу всю тебя. Плацента работает, кровоток отличный, почки чистые. Здесь всё хорошо, Ника.

— А он?

Я повёл Сонар глубже, к ребёнку.

И упёрся.

Там, где лежал мой сын, Сонар давал замкнутую овальную границу и пустоту за ней. Граница была цельная, без единого шва, я видел, что он шевелится, по тому, как смещалась сама граница, но внутрь неё Сонар не проходил.

Я заходил сверху, сбоку, через плаценту, менял усилие от капли до полного, на какое был способен без вреда. С тем же итогом. За три месяца я привык, что этот дар читает всё, от аневризмы до занозы. Тело моего сына оказалось первым, что он отказался читать.

— Что? — спросила Ника. Она лежала неподвижно, пальцы нашли мою руку поверх живота и легли на неё. — Говори. Ты обещал.

— Тебя я вижу насквозь. Его я не вижу. Совсем. Вокруг него граница, мой Сонар через неё не проходит, он соскальзывает.

— Это плохо?

— Это кровь Лукумона, — я произнёс это вслух и по собственному голосу проверил, насколько сам в это верю. Верил я примерно наполовину. — Защита. Он закрыт от магии. У меня для этого браслет, у него, похоже, своё. Встроенное.

— Пустите специалиста, — Фырк уже стоял на подлокотнике, хвост его ходил из стороны в сторону. — Сонар, браслеты, границы. Я его ауру с первого дня вижу, без всяких ваших лучей. Сейчас гляну по-нашему, и доложу, что там наш боец делает. Спит небось.

Он подобрался и нырнул. С подлокотника, головой вперёд, прямо в живот, как в прорубь: тело его потеряло плотность на лету и ушло под кожу без следа.

Секунду его не было.

Потом его вышвырнуло. Без звука, без света. Фырка выбросило из живота уже плотного, спиной вперёд, снесло через полкомнаты…

Ника вскрикнула и села. Возле него я оказался в два шага. Живой. Дышит часто, зрачки на свет отвечают, лапы двигаются все четыре. Фырк полежал на боку, повозил лапами по полу, перевернулся и сел, привалившись к плинтусу.

— Не подходи к животу, — просипел он мне. — Понял? Никто. Ни ты, ни я.

— Что там, Фырк?

— Раньше была просто аура, — он отдышался, голос выправлялся с каждым словом, но шерсть на загривке стояла торчком. — Синяя, обычная, смотри сколько влезет, я и смотрел. А теперь там стена. Бетонная, двуногий. И это. Она свежая. Кладка недавняя, я такие вещи отличаю.