Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 11

За окном, над рекой, небо по краю начинало сереть. Ночь кончалась, я так и не понял, что она нам принесла, и это непонимание нравилось мне меньше всего.

Утро было ясное, Айла спланировала мне на плечо у самой двери.

Она не спала. Это было видно по ней, насколько вообще что-то бывает видно по Айле, и первый вопрос она задала сама:

— Я не ошиблась? Ночью, у воды. Это был он.

— Он.

— Я видела с высоты, — сказала летяга. — Слышала всю встречу, от первого слова до последнего. Ближе подойти не решилась, прости. Теперь слушай, лекарь, что видела я и чего не видел ты. Он пришёл из воды и ушёл в воду. Это ты знаешь. Ты не знаешь другого, следа нет. Совсем. Всякий из нас оставляет след в астрале, как лапа в снегу, глубже, мельче, но оставляет, это закон нашей природы. Я спустилась к берегу, когда он ушёл, смотрела так, как умею только я. Берег пуст. Вода пуста. Его там не было, лекарь. По всем следам этой ночи к твоему дому никто не приходил.

Я помолчал, складывая это к остальному. Существо, которое ходит по миру, не касаясь мира. Следов нет, был только разговор, который слышали я и Фырк, и видела Айла с высоты.

— И ещё, — Айла помедлила, что означало у неё сомнение в собственных словах. — Я смотрела на него сверху всю встречу и скажу тебе то, чему сама не верю. Купол он не пробовал. Ни разу. Всякий, кто подходит к защите, трогает её, хотя бы взглядом. Ему было не нужно, лекарь. Он пришёл не к дому.

— Он пришёл ко мне, — сказал я. — Я понял, Айла. Летишь в Москву. Сейчас. К Ррыку. Никаких артефактов связи, передач через третьих, ничего, что можно перехватить или подслушать. Только ты и только голосом. Передашь всё, встречу, вопросы, ответы, воду, отсутствие следа. Слово в слово, у тебя память лучше моей.

— Слово в слово, — повторила Айла. — Дом?

— Дом под охраной, и здесь Фырк. Лети.

Она слетела с плеча, прошла над двором по восходящей и ушла в утреннее небо свечой, набирая высоту до тех пор, пока я мог её видеть.

К десяти утра мы с Артёмом сидели над историей болезни завтрашнего пациента, Артём диктовал свои условия.

Пациент был тяжёлый и по его части едва ли не тяжелее, чем по моей, мужчина за шестьдесят, сто сорок килограммов, шея короткая, толстая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца. По моей линии предстояла большая операция на желудке, по линии Артёма — задача дать этому человека в наркоз и не потерять на вводе.

— Смотри сюда, — Артём разложил свои листы поверх моих. — Трудные дыхательные пути по всем шкалам, я такие вижу за квартал. Значит, так, никакой стандартной индукции. Интубировать будем наживую, в сознании, под местной, фиброскопом, и только когда трубка встанет и я её проверю, он получит свой пропофол. Объясню ему всё сегодня сам, чтобы не боялся. Дальше, риски апноэ у него и во сне, жена говорит, храпит с остановками, так что после операции сутки в реанимации на мониторе, и это не обсуждается. Кровь, резерв заказал, две дозы, группа редкая, уже подтвердили. Вопросы?

— Нет вопросов. План твой, подписываю.

— Премедикация лёгкая, он и так задышит с трудом, — продолжал Артём. — Аллергий не заявлено, но семья вспомнила, что в юности отекал от какого-то укола, какого, не помнят, поэтому всё ввожу дробно и держу набор под рукой. Зубы, верхний мост шатается, предупредил, чтоб не удивлялся, если поедет.

Я одобрительно кивнул.

— И последнее по плану, — Артём постучал пальцем по листу. — Положение на столе, с его весом на спине долго нельзя, продумай доступ так, чтобы я мог приподнимать головной конец. Двадцать градусов мне подари, и его лёгкие скажут тебе спасибо.

— Подарю. Доступ строю от этого.

— Угу, — сказал Артём и не сдвинулся с места.

Он собрал свои листы, выровнял их, положил обратно и посмотрел на меня.

— Илья. Я тебе третий раз говорю про редкую группу, и ты третий раз киваешь. В прошлые два раза ты спрашивал, какая и сколько стоит резерв. Ты сегодня отвечаешь на автомате, командир. Где ты?

— Здесь.

— Здесь ты держишь ручку и ставишь подписи. А сам где?

Он видел меня в работе чуть больше года. Он видел меня после операций на столе, Эфеса, после Москвы, и всякий раз безошибочно отличал усталость от беды, потому что смотреть на людей, это вторая половина его профессии, про которую не пишут в сертификате.

Я мог рассказать ему. Артём был из тех троих-четверых людей, которым такое рассказывают, он умел молчать. Но ночной разговор у реки пока не подлежал выдаче, сначала Совет, потом свои, и в этом порядке был смысл.

— Не выспался, — сказал я. — Бессонница. Пройдёт.

— Бессонница, — повторил Артём, по тону было ясно, что он не верит. — Ладно. План утверждён, пациента я подготовлю сегодня. Одно скажи, мастер.

Он поднялся, сгрёб листы под мышку и у двери обернулся.

— Если вдруг понадобится кого-нибудь интубировать за пределами больницы, ты скажи. У меня всегда есть лишний шприц. И спрашивать я умею ровно столько, сколько надо.

Он вышел, не дожидаясь ответа, за это я был ему благодарен отдельно.

К полудню Айла долетела до Москвы.

Она шла верхом, выше птичьих дорог, где воздух звенит от холода и не отдыхала ни разу, слово «сейчас» в поручениях лекаря она понимала буквально. Москва открылась ей к полудню, куполами, рекой в ледяных заберегах, Хранителя она нашла там, где он и должен был быть.

Ррык выслушал её на крыше старой типографии, ни разу не перебив, Айла передала всё так, как умела только она, разговор целиком, с паузами, интонациями, с водой без следа в конце. Когда она закончила, лев долго молчал, шерсть стояла на его загривке.

— Не сходится, — сказал он наконец. — Не с Уставом, с ним самим. Обвинитель, это протокол на четырёх лапах… на кольцах, неважно. Четыре тысячи лет он шагу не ступал без параграфа, за это его терпят, за это его слушают. Явиться ночью, лично и тайно, к смертному, без решения Совета и уведомления Хранителя территории, меня то есть, — это не нарушение приличий, сестра. Это нарушение всего, чем он сам является. Так не делает Обвинитель. Так делает кто-то другой в его коже.

— Кому докладываем? — спросила Айла. — Люмьеру?

— Люмьер вспыхнет, и к вечеру об этом будет знать вся Луна, — Ррык поднялся. — Идём к Альдо. Этот сначала думает, потом делает.

Альдо принял их в месте, которое Ррык знал и о котором молчал, в тихом астральном кармане над старым московским бульваром, где куница слушал город. Ррык доложил слово в слово, всё, что принесла Айла, и добавил своё, про протокол, кожу, про то, что так не делает Обвинитель.

Альдо слушал в полном молчании. Он ни разу не шевельнулся за весь доклад, только понемногу сужались глаза, и к концу доклада сузились до щелей. Удивления в этих глазах не было.

Ррык, восемьсот лет читавший лица двух миров, увидел в них другое, худшее, так выглядит тот, кому подтвердили страх, который он долго и старательно от себя гнал.

— Хранитель, — сказал Альдо, когда Ррык умолк. — Я задам тебе вопрос, но ты не спеши с ответом. Ты видел машину Радулова. Ты видел размах, сотни наших братьев, выкачанных досуха, переработанных, поставленных в строй. Демидов, узлы, лаборатории, двадцать лет работы под носом у Совета. Скажи мне, старый солдат, мог ли смертный, любой смертный, даже этот, построить такое один? Найти наших, выследить, взять вслепую, не видя астрала, не зная наших дорог?

Ррык молчал. Этот вопрос он запрещал себе задавать, с той самой ночи, и запрет держался до этого полудня.

— Я долго гнал от себя эту мысль, — сказал Альдо. — Со дня, когда мы разобрали обломки его сети и увидели, как точно она была построена. Слишком точно для слепого. Радулов никогда не смог бы выкачивать Искру из наших братьев в таких масштабах, если бы его не вели. Если бы у него не было союзника среди нас. Духа высшего порядка, знающего наши дороги, укрытия и наш Устав, — куница поднял глаза на льва. — И вот теперь этот дух приходит ночью к сыну Радулова и спрашивает его про Искру.