На дальних берегах. Том второй (СИ) - "sgtmadcat" - Страница 316

— Доктор Ганс боится, что эта штука будет недовольна?

— Вас после общений с ней выносить без чувства. Оно не выгляйдейт дружелюбен унд безопасен. Дистанций будет не лишний. Кроме того, мы нихт спускайт сюда передатчик. Это все есть весьма увесистый аппаратура.

— Тиму-ихи не будет спорить. На этот раз. Идем.

…

Ту-Кахуна, наблюдавший за Сычом, не заметил подошедшего Боцмана и чуть не сделал сальто вперед от испуга. Боцман поднял руки в успокаивающем жесте и, морщась от боли, присел рядом.

— Че такое?

— Исследование вашей птицы провожу.

— Прям исследование?

— Ага!

— И как?

— Сперва я дал ему одного цыпленка… — Ту-Кахуна продемонстрировал тушки суточных цыплят, которые держал в руке, — И он его съел.

— Логично.

— Потом я дал ему два цыпленка. Он их съел.

— Ну да…

— Затем, я дал сразу три цыпленка. Которых он так же съел.

— Начинаю понимать, куда ты клонишь…

— Именно! Сейчас я собираюсь дать ему четыре цыпленка и посмотреть, что он будет делать.

— Какое интересное у тебя исследование… — Боцман с трудом придал голосу нейтральную интонацию. — А какая у него цель?

— Женщины переживают, что ваша птица будет охотится на несушек.

— Хочешь проверить, какой ущерб он может нанести курятнику?

— Да. А еще — накормить его до отвала. Эти цыплята — они постоянно дохнут. Их не жалко. Ваш фероарики сказал, что вы его как раз суточными цыплятами подкармливаете.…

— «Фероарики»? Ур? Ты Ура называешь «Маленький Рычащий»?

— Просто то, как они сами себя называют, я не могу верно произнести.

— Ты их всех так назвал? А чем тебя «китт» не устраивает?

— Потому, что это не наше слово. Мы еще не сталкивались с ними. Они для нас новые. А всему новому надо дать новое имя. Я решил, что фероарики хорошо передает их суть.

— Ну так-то да…

— Ну и вот…

Ту-Кахуна кинул Сычу четырех цыплят. Тот, уже изрядно сытый, лениво посмотрел в их сторону, раздумывая, однако в дело попытались вмешаться крутившиеся рядом собаки. Собак Сыч не боялся и делиться с ними едой не собирался, так что, грузно спрыгнув на землю, пошел лакомиться. Вожак собачьей стаи воспринял это как личное оскорбление и, оскалив зубы, попытался отогнать наглеца от еды, но получив хлесткий, как плетью, удар крыльями, с визгом отскочил. Решив, что урок усвоен, Сыч принялся глотать цыплят и получил подлый укус в задницу.

Однако решивший напасть сзади пес серьезно недооценил защиту, которую сове таких размеров даёт оперение. Мгновенно нажравшись пуха, четвероногий подлец замотал башкой, пытаясь отплеваться, но развернувшийся Сыч, гневно распушившись, схватил его лапой за морду, сжав так, что нос и кончик морды с налипшими пушинками выдавился с другой стороны. Так что вместо надежно и с гарантией зафиксированной головы замоталась вся остальная собака.

Выглядело это все настолько комично, что в голове наблюдавшего за этим Боцмана сцену сопровождали звуки из мультипликационных фильмов, которые иногда крутили в кинотеатрах перед сеансом. Хотя собаке сейчас было явно не до смеха. Однажды, чтобы попозировать, Бардья приманил Сыча, чтобы тот, подобно попугаю, сел ему на руку. Ощущения были непередаваемые. Боцман худышкой никогда не был и мышцы имел будь здоров. Однако, Сыч сдавил ему руку так, что та буквально за несколько минут онемела. Не помогла даже плотная рабочая куртка.

Тем временем Сыч заглотил всех цыплят, повертел головой, вспомнил про собаку и потянул упирающуюся всеми четырьмя лапами псину, из которой тугим напором хлестали «эмоции», к себе. После чего пристально осмотрел. Собачатиной он не брезговал, однако сейчас был сыт, так что, после пристального изучения, решил, что такое есть не будет и разжал лапу. Однако, собака продолжила стоять, замерев в раскоряченной позе, словно чучело и только журчание с другого конца свидетельствовало о том, что в организме протекают еще какие-то процессы.

Сыч еще раз осмотрел этот внезапно образовавшийся памятник неизвестно чему, и, как следует размахнувшись, прописал псу клювом в лобешник. Отчего тот наконец отмер и с визгом скрылся в точку где-то вдали. Остальная стая тоже, на всякий случай скуля, ухромала следом. Сыч довольно «ухнул», покрутил головой, ища, кого бы тут еще привести в чувство, потом посмотрел на небо. Однако летать ему было решительно лень, так что он пешком дотопал до прохладной норы, выкопанной в корнях большого дерева и скрылся в её недрах.

— Какое хитрое животное, — уважительно покачал головой Ту-Кахуна. — Значит, один, плюс два, плюс три… И там четыре…

— Десять, — подсказал Боцман.

— Верно… Десять цыплят достаточно, чтобы он не съел собаку. Это хорошо. Пойду — доложу вождю.

— Иди… Я пока тут погуляю.

— А тебе уже можно?

— Не знаю. Но лежать уже сил нет.

— Хорошо… — Ту-Кахуна хитро покосился на Боцмана. — И сколько ты всего лежал?

— Не знаю точно. Долго. Может несколько недель даже. А что?

— Ничего. Просто доктор Ганс говорит, что наука в целом, и медицина в частности, основана на наблюдении за окружающим миром и анализе собранных знаний с целью установления всяких закономерностей. Так что теперь я за всем вокруг наблюдаю.

— Ты не просто наблюдай. Ты записывай.

— Зачем?

— Чтобы иметь не примерные значения, а точные. Ганс постоянно какие-то записи на борту вел. Журналы заполнял с показаниями приборов, потом их того…

— Чего?

— Анализировал.

— Это как?

— Ну вот так. Садился и думал, что эти цифры значат. Где больше, где меньше, где повторяется чего-то.

— Серьезно? И это помогает?

— Видимо, да.

— А ты чего-то записываешь?

— Вот, кстати. Пока корабль в море, экипаж что-то израсходовал, что-то проебал, что-то поломал. А я все записываю. И когда капитан меня вызывает и спрашивает, сколько нам нужно, к примеру, иголок. Я беру записи и смотрю: купили сто штук, за три месяца двенадцать сломали, двадцать потеряли, тридцать пока на руках, осталось в запасе тридцать восемь штук. Стало быть расход на три месяца — тридцать две иголки. То есть, если в море уйдем на полгода, то того, что на руках да в запасе должно хватить. Но впритык. Стало быть, лучше еще закупить. Понимаешь?

— Неа…

— Ну че непонятного? Не было бы у меня записей, что бы я капитану ответил? А иголка, это такая штука, которая, вроде как мелочь, но если её нет, то чем-то заменить так сходу и не заменишь. С записями я могу сразу расход прикинуть, остаток учесть и ответ дать. Без записей же — только смотреть тупым взглядом.

— То есть, это все надо еще и записывать?

— Желательно.

— С этим сложнее.

— Значит, начни с важного.

— С чего, например?

— Ну… Записывай, сколько ты всего Сычу цыплят скормил. Просто зарубки ставь.

— И что это даст?

— Потом Доктору покажешь — он тебе объяснит.

Бардья уже основательно устал объяснять, так что отделавшись от любопытного ученика шамана, дохромал до бревна в центре деревни и уселся на него. Минуты через три рядом тяжело опустился Большой Корак — массивный тангароа в странном наряде: форменный китель поверх традиционной одежды. Поприветствовав вождя, Бардья воровато огляделся и от души почесал рану, которую Доктор запретил чесать. Вождь понимающе кивнул.

— «Выздоравливаешь?»

— «Как видите…»

— «Эх… Это обращение, как ко многим… Сразу службу вспомнил…»

— «В вспомогательных частях?»

— «Ну, как видишь…» — Корак указал на петлицы, — Звание не велико, но все что выслужил — выслужил честно.'

— «И до сих пор форму носите?»

— «А что?»

— «Ничего… Просто, я слышал про эти части… Какое отношение к ним было…»

— «Как к грязи. Не понимаешь, почему я все еще ношу их форму?»