Абиссинец 1889. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 12

Степан Анисимович покивал:

— Матушка дело говорит. Давай, Олег, беги за станичным фельдшером. Скажи, что я просил поскорее прибыть, Андрея надобно посмотреть. А как воротишься, баню топи, да пожарче чтобы, гляди! Андрюшке кости погреть хорошенько надо с дороги.

Олег кивнул и унесся выполнять поручение отца, а Акулина Никитишна тем временем подошла ближе, вглядываясь в мое лицо.

— Вылитый Василий, — тихо произнесла она. — Он так же в молодости выглядел… Я ж всю семью твою, Андрюша, хорошо знала. И отца, и матушку, и дядьку, и деда Игната. Мы ж в Червленой рядом жили. Семьями крепко дружили, почитай, до того самого дня, как нас сюда отправили.

Старушка тяжело вздохнула, но тут же вскинулась:

— Да что ж это мы все на пороге-то толкуем! Проходите в хату, а мы с Пелагеей сейчас быстро сообразим, все как полагается. Коль уж Громов из Червленой у нас в гостях. Батюшки, день-то какой!

— Спаси Христос, Акулина Никитична, — поклонился я.

Но бабушка, похоже, уже не слушала. Унеслась хлопотать по хозяйству.

Станичный фельдшер Роман Васильевич Юдинцев оказался сухощавым, с большим шрамом на лбу. Один глаз у него, кажется, был стеклянным: неподвижный, тусклый. На вид я дал бы ему лет тридцать пять или сорок.

Он разложил саквояж на лавке, велел мне скинуть матросскую форменку и принялся тщательно ощупывать ребра, осматривать ссадины да промывать раны.

— Жить будешь, Андрей, — наконец произнес он, вытирая руки чистой марлей. — Переломов нет, кости целы. Крови потерял изрядно, но это дело поправимое.

Он замолчал, вглядываясь в частые надрезы на моей груди. Осторожно коснулся пальцами розового рубца на плече, потом перевел взгляд на крестного:

— Парень двужильный, Степан Анисимович. Но ты глянь, как порезы идут. Аккурат пластами кожу снимали. По всему видать, китайская работа.

— Спасибо, Роман, — сказал крестный, шагнув ближе. — О том мы с Андреем завтра потолкуем. Покуда надо дать крестнику отдохнуть с дороги.

— Да вы, Степан Анисимович, и ты, Андрей, не переживайте. До свадьбы заживет, даже шрамов крупных не останется! — хмыкнул фельдшер, укладывая инструменты обратно в саквояж. — Старые повязки я с тебя снял. Покуда без них походи. Только вот что, парень, в баню если собрался, в парной долго не сиди. Охолонись теплой водой, грязь смой, и будет. Рано тебе париться, с такими ранами аккуратнее надо. После бани обработай вот этой мазью.

Он достал из саквояжа небольшую баночку и поставил на стол.

— Нанесешь щедро, потом повязки наложи. Дня три повторяй, а на четвертый уже должны затянуться, можно и не мазать. По утрам ко мне захаживай, я тут недалеко. Олег ежели что покажет. — Он хлопнул меня по плечу.

— Ну бывай, Андрей. Выздоравливай.

Когда за фельдшером закрылась дверь, Степан Анисимович прокряхтел, отчего-то по-стариковски и поднялся:

— Ну, раз Юдинцев так сказал, значит жить будешь, а мясо нарастет. Давай-ка, Андрей, пока бабы хозяйничают да баня топится, я тебе наше хозяйство покажу. Чего тут сидеть-то?

Дом у Кравцовых был просторным пятистенком, рубленным из толстой лиственницы. Запах дерева внутри чувствовался сразу. Убранство простое, но чем-то похоже на наш курень в Червленой.

В красном углу темнели лики икон, печь большущая, беленая известью, деревянные полы выскоблены до желтизны. На стене, на видном месте, висела казачья шашка в ножнах, украшенных серебром, да старая нагайка.

Мы вышли на просторное подворье и сперва крестный показал курятник с амбаром. Потом десяток упитанных хрюшек, которые чуть поодаль копошились в загоне.

— Летом мы их тут не держим, — пояснил Степан Анисимович, кивнув на свиней. — Скоро пустим в дубняк на выпас. Они там желудями да кореньями кормятся, к осени сальца нагуливают.

Потом подошли к огороду. Грядки были нарезаны аккуратно, словно по линеечке. Между ними глубокие борозды, чуть ли не по колено.

— Крестный, а чего земля так странно нарезана? — не удержался я. — У нас в Червленой такого не припомню.

— Удивляешься? Тут без глубокой борозды никак, с Кубанью-то не сравнивай. Там с неба так не льет, как в этих краях. Если низкие грядки сделать, то как ливни зарядят, вмиг весь огород в болото превратится. Потому и задумано так, чтобы лишнюю воду отводить.

Он указал в сторону леса, за ограду, где у самой кромки стояли ряды пчелиных ульев.

— Пасеку два года как завели. Места тут для пчел благодатные. Знаешь, какой липовый мед получается? Душистый. Зимой от хвори лучшего средства не сыскать. Да и так полакомиться милое дело.

Потом он провел меня в небольшую конюшню на шесть денников. По три с каждой стороны, между ними проход чуть больше сажени. Денники квадратные, просторные, лошади в них свободно развернуться могут.

Пять были заняты, а в одном хранилась сбруя, развешенная аккуратно.

— Гляди, Андрей, забайкальская порода. Они только тут, на Амуре да на Уссури встречаются. На Кубани таких отродясь не увидишь. Неприхотливые, таежный гнус их не берет, зиму хорошо переносят. Эх, и с норовом черти!

Крестный похлопал по крупу коренастого густошерстного жеребца.

— Трое у меня таких. Вот этот чалый Гром, там Рыжий, ну и его брат-погодок Буран. Да кобылка молодая, справная, Вьюгой кличем ее.

Крестный подвел меня к последнему деннику. В нем, прядая ушами, переступал точеными ногами высокий вороной жеребец.

— А вот это наша черноморская порода, — с теплотой сказал Степан Анисимович. — Год назад он с переселенцами пришел. Как я прознал, то не поленился и во Владивосток за ним сам съездил. Не пожалел ни денег, ни времени. Жеребец видный, а нрав горячий, разбойничий. За то и назвал его Абреком.

Я протянул руку и погладил вороного по бархатному храпу. Конь шумно выдохнул мне в ладонь.

— Дело знакомое, крестный, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от умных лошадиных глаз. — Я ведь на «Костроме» в денниках за лошадьми присматривал всю дорогу.

— А это славно! Не сомневаюсь, что Василий тебя делу этому хорошо научил. Да и дед твой Игнат, помню, тоже лошадник был знатный.

В конюшню просунулась голова Олега:

— Батя, баня поспела уже!

— Сейчас будем.

В предбаннике было жарко, пахло распаренным пихтовым веником. На лавке лежала приготовленная для меня чистая смена одежды: холщовая рубаха, темно-синие шаровары да мягкие кожаные ичиги.

— Ты пока, Андрей, в этом походи, — сказал крестный, скидывая чекмень. — Твои-то лохмотья бабы в печи сожгут. Там и стирать нечего. Позже разберемся, справим тебе одежду. Сначала с Денисом Ивановичем поговорить надо, в правление сходим. Тебя приписать нужно, по уму все сделать, да с документами разобраться. Тебе же еще учебная команда по возрасту положена. Только теперь в нашем Уссурийском пешем полубатальоне лампасы на шароварах желтые будешь носить, — улыбнулся он.

Помня наказ фельдшера Юдинцева, я лишь обмылся теплой водой из деревянной шайки. Осторожно прошелся по ранам, смыл въевшуюся грязь. Очень хотелось пропариться хорошенько, тем более Олег баньку натопил от души, но я и сам понимал: пока нельзя.

После бани, хоть двери из-за меня и держали приоткрытыми, меня знатно разморило. Пока я, одевшись в чистое, ждал крестного на лавке, то и сам не заметил, как задремал.

— Ну все, крестник, полно рассиживаться, — добродушно скомандовал Степан Анисимович, выпуская в предбанник клубы пара. — Пора за стол, там уж, поди, Пелагея с матушкой все приготовили.

Мы зашли в дом, и я ощутил аромат свежей выпечки, смешанный с чесночным духом. Кажется, это были пампушки, такие моя матушка раньше готовила к борщу.

Посреди горницы стоял крепкий дубовый стол, накрытый скатертью с вышивкой по краям. Он ломился от съестного, Пелагея Александровна и Акулина Никитична постарались на славу.

В центре красовалась миска соленых груздей, сдобренных домашней сметаной. Рядом парил чугунок с вареной картошкой в мундире. На глиняном блюде лежали куски жирного балыка из красной рыбы. Крупными ломтями было нарезано сало с темными мясными прожилками. Еще пышный каравай, по всей видимости, только из печи достали. Его заботливо укрыли рушником, чтобы не остывал раньше времени.