Мороз и пепел - Вольф Ингер - Страница 35

– Старое синее ведро с болтами, системы «Форд», у въезда на участок, – заметил Якоб, когда они шли по садовой дорожке к дому. – Что ж, начало многообещающее. Сдается, однако, дома никого нет. – Он кивнул в сторону опущенных жалюзи.

– На часы посмотри, нормальные люди еще спят, – ответил Трокич и постучал в дверь.

Дерево отозвалось длинным раскатистым звуком, словно где-то в отдалении прогремел гром. Такой трудно не услышать.

Он постучал еще раз.

– Откройте, полиция!

Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула бледно-желтая морщинистая физиономия с глазами цвета цемента и застывшей струйкой слюны на подбородке. Увидев двух полицейских, хозяин открыл дверь пошире, нервно теребя ее край двумя пальцами с длиннющими загнутыми ногтями.

Трокич понял, что его ожидания не оправдались. Габриэлю Йенсену недавно перевалило за шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Почти совсем лысый, сгорбленный, он крепко стискивал руками перекладину ярко-синих ходунков на колесиках.

– Криминальная полиция, – Трокич показал жетон. – Мы хотели бы задать пару вопросов.

– О чем?

– Об убийстве восьмилетнего Лукаса Мёрка. Вы, вероятно, слышали об этом.

– Да как не услышать, все новости по телевизору только об этом и вещают. Золотые времена для журналистов, правильно я говорю, прости господи! Но я его, ей-богу, не убивал.

Он перевел взгляд на ходунки, смахнул прилипшую к губе крошку себе в рот и стал ее сосредоточенно мусолить, исподлобья поглядывая на полицейских.

– И все же, если вы не против, мы бы хотели поговорить с вами, – сказал Якоб. – Мы понимаем, что сейчас еще рановато, но надолго вас не задержим.

Габриэль Йенсен демонстративно вздохнул, губы его сложились в брюзгливую гримасу.

– Да-да, конечно. Только мне бы пивка сначала, иначе руки будут дрожать до чертиков. Да вы проходите в дом, а то здесь дует адски в такую дерьмовую погоду.

Он распахнул дверь, развернул ходунки и двинулся внутрь дома. Когда свежий морозный воздух остался по ту сторону двери, в нос полицейским ударил тошнотворный букет помойки и пота. М-да, уборка и личная гигиена у Йенсена явно не в приоритете.

Хозяин провел их по темному коридору в маленькую кухоньку со светло-желтыми стенами и такого же цвета плиткой на полу. В мойке высилась груда грязных тарелок с засохшими объедками. Вдоль стены были свалены пивные банки датского и иностранного происхождения, пустые коробки из-под пиццы и пакеты от попкорна. На полу длинными рядами расположились пластиковые мешки с мусором. Во многих местах из мешков просочилась гнилая жидкость, обезобразив пол пятнами всех цветов и размеров. Мешки источали невыносимый смрад. В дальнем правом углу кухонного стола стояла клетка с сонным волнистым попугайчиком, который с завидной периодичностью долбил клювом по решетке.

– Вам не предлагаю, – хмыкнул хозяин и достал из холодильника бежевую банку «Элефанта»[21]. – А пожрать у меня нечего.

– А соцработники к вам не приходят? – спросил Якоб.

– Я этим сучкам запретил здесь появляться. Чертовы бабы везде суют свой нос и учат меня жить. Но я вообще нечасто выхожу из дома с тех пор, как сломал бедро и поимел перелом со смещениями и прочей гадостью. И никак эта сволочь не желала правильно срастаться, так что у меня теперь некоторые проблемы с передвижением. Брат раз в неделю приходит, запасы пополняет. Иногда и мусор выносит.

Габриэль Йенсен уставился на мешки на полу, как будто сам изумился, что они там оказались.

– Ну вот, шесть пакетов накопилось. Значит, он завтра придет. Ты слыхал, Чикчирик? Завтра кормежка будет. – Он засмеялся, подмигнул птице в клетке и посмотрел на Трокича. – А вы откуда взялись-то?

– Навели, – честно ответил Трокич.

– И кто же навел? Уж, наверно, кто-то из тех, кто недавно видел меня. Божечки милостивый… Впрочем, я не удивлен. Раз судим – навек осужден.

Трокич решил, что пора перейти к делу.

– Я знаю, что вы были осуждены за неподобающее поведение много лет назад. Но мы пришли по другому поводу. Нам стало известно, что у вас есть энтомологическая коллекция. Точнее, коллекция жуков.

– Ну и? Это что, незаконно? Желаете посмотреть?

– Чуть позже. Погибший мальчик, Лукас, очень интересовался насекомыми, особенно божьими коровками. Они ведь формально тоже к виду жуков относятся. А у нас в стране наверняка немного любителей такого специфического собирательства.

– Мне об этом ничего неизвестно.

– Нам также интересно, что вы можете рассказать об Айгиле Риисе. Его-то вы помните?

Серые глаза Габриэля Йенсена потемнели, и он сделал большой глоток пива. Потом вытер губы и рыгнул.

– Верно. Айгиля я хорошо помню.

Он уставился в некую точку на потолке и сидел теперь с отсутствующим лицом.

– Но при чем здесь то дело? Не я же его утопил. Он самоубился.

– Вы навели следствие на его родителей и сообщили, что во всем виноваты они. Почему вы это сделали?

Он засмеялся и пожал плечами:

– Я думал, они этого заслуживают.

– Вот с этого места поподробней! – внутренне закипая, потребовал Трокич.

Однако Габриэль Йенсен продолжал хихикать.

– Я же только что сказал, что не имею к тому делу никакого отношения. Ты чем слушаешь, болван?

Заместитель комиссара криминальной полиции проигнорировал грубость. И не такое слыхал.

– Потом вы подались в моряки. Так что большую часть жизни провели в море или как?

– Меня в городе не слишком привечали, вот я и решил взять паузу.

– Но Айгиля-то вы знали?

– Если вам так уж нужно, то да, я отлично знал Айгиля. Мне нравился этот несчастный парнишка.

– В каком смысле нравился?

– Да я знаю, о чем вы подумали. Нет, совсем не в том смысле. Он изредка стриг траву у меня на участке, я ему за это платил. А потом мы с ним спортивные соревнования какие-нибудь по телику смотрели.

– Ну а что все-таки насчет родителей? – спросил Якоб.

– Они-то его и погубили.

– То есть утопили?

– Нет, он сам себя жизни лишил. Но это они довели его до смерти.

Он неожиданно замолчал, как будто внезапно понял, что проговорился.

– Вот черт! Вам-то что еще от меня нужно? Я сказал все, что имел сказать.

Он перевел взгляд с одного полицейского на другого.

– Хотите посмотреть моих жуков?

– Думаешь, он лжет? – спросил Якоб, когда они уже возвращались в Орхус.

Трокич раздраженно пролистнул «Сломленную любовь»[22] Джо Сатриани на магнитоле в машине. Когда-то он замирал от этой композиции, этого великого, с морем фантастических звуков инструментального шедевра, подтверждавшего, что Сатриани заслуженно занимает место в суперлиге гитаристов. Ровно до встречи с юристкой. Они лежали в постели и слушали музыку. И как это часто случалось раньше, она водила кончиком пальца по венам у него на руке, словно изучая карту, и вдруг сказала, что если он в ближайшем будущем не сделает усилия над собой и не станет более открытым людям, то закончит очень и очень одиноким человеком. И все же он надеялся когда-нибудь снова услышать эту композицию. Ведь это одно из лучших творений гения игры на гитаре.

– Нет.

– Ты так запросто веришь ему? По-моему, он врал как сивый мерин.

– Лжецов трудно вывести на чистую воду, – ответил Трокич, – когда на кон поставлено не слишком много. Но это не тот случай. Да и зачем ему врать нам в нынешней ситуации.

Якоб пожал плечами:

– На твоем месте я бы не стал ему верить.

– Понятно. Но представь, какую роль он мог сыграть в нашем деле, если передвигается на ходунках. В кои-то веки ведь может идти речь о случайном совпадении.

– Так что ж, выходит, мы опять никуда не продвинулись, – Якоб запустил пятерню в свою взлохмаченную шевелюру. – Ладно, теперь, когда мы без посторонних глаз, можешь сказать, что ты узнал о Синке? Она вернулась?

Трокич съехал на другую полосу и повернул на Прибрежное шоссе. Да уж, от Якоба ничего не скроешь. Тот читал его мысли, точно открытую книгу.