Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 9

Картина складывалась, и мне не нравилось, как она складывается. Император приказал моей команде дать имя болезни. Серебряный держал под землей человека, который, возможно, это имя знал. Диагностика наверху и допросы внизу были двумя концами одного разреза, и сшивать его предстояло, судя по всему, нам.

Мы стояли молча, и в этом молчании висело еще одно, третье, что не произносил ни он, ни я. Оба мы понимали простую вещь, если на свете существовал человек, с которым Радулов стал бы говорить по-настоящему, без погоды и философии, то только со мной.

Серебряный это знал и по тому, как старательно он не просил, я понимал, что просьба ждет своего часа.\ Час этот пока не пришел, и я был ему за это почти благодарен.

— Наверху есть кабинет, — сказал Серебряный. — Идемте. Остальное не для этого зала.

Кабинет оказался этажом выше, глухая комната без окон, стол, четыре стула, графин, на стене пробковая доска со следами сорванных листов. Дверь за нами закрылась с мягким вакуумным чмоком.

— Теперь Ника, — сказал я. — Хватит дозировать. Расскажите мне правду.

— Она под охраной в больнице в Муроме.

— Почему охрана? Почему больница? Что за угроза, ради которой пишут личный приказ Императора? Все и сразу, магистр.

Серебряный встал за спинку стула, положил на нее руки, и я увидел, что костяшки у него сбиты, свежо, дня три-четыре, ссадины еще не зажили. К границе, стало быть, он ездил не бумаги подписывать.

— Хорошо. Все и сразу, — он говорил ровно, и за это я был ему благодарен второй раз за десять минут. — Радулов взят, но взят один. Сеть обезглавлена. Обезглавлена, Илья Григорьевич, это термин из отчетов, в жизни это означает, что тело сети живо, узлы, люди, деньги, лаборатории. Идеология тоже жива. И у этой идеологии, оставшейся без головы, есть предмет культа. Кровь Лукумонов. Живой конвертер, вокруг которого его люди десять лет строили все.

— Мать под охраной. К ней не подойти.

— Ваша мать для них, это изношенный и изученный вдоль и поперек конвертер. А теперь послушайте меня очень внимательно и не перебивайте, потому что я скажу это один раз. Вы, носитель первичной крови. Ваша жена носит вашего ребенка. Для остатков сети ваша жена представляет собой то, что в их документах, в их собственных перехваченных документах, называется словом «сосуд». Ей не грозит нож, Илья Григорьевич. Ей не грозит пуля. Ей грозит изъятие. Живой, аккуратный, бережный захват с последующим содержанием в идеальных медицинских условиях, потому что груз, который она носит, для этих людей ценнее всего золота империи.

Я стоял и слушал, и каждое слово ложилось на свое место с отвратительной точностью. Про «запасной реактор» я знал, эта мысль поселилась во мне еще в Муроме и жила молча.

Мысль о том, что реакторов теперь двое и второй размером с виноградину, приходила мне в голову и раньше, но я гнал ее. Серебряный только что положил ее на стол и развернул ко мне снимком.

— Отсюда все остальное, — продолжал он. — Охрана, потому что брать ее будут не уличные бандиты, а люди с подготовкой. Больница, потому что беременной женщине нужен медицинский контроль в шаговой доступности, а муромская больница, единственное здание города, где периметр можно было закрыть за шесть часов, не объясняя причин. Кобрук превратила отделение в крепость, и сделала это, замечу, блестяще. Шаповалов при ней неотлучно. Глушение связи, потому что каждый звонок, это координата, а координата вашей жены сейчас самая дорогая информация на черном рынке империи после формулы мора.

Он замолчал. Я отошел к стене, уперся в нее спиной и заставил себя делать то единственное, что умею делать в любом состоянии, считать.

Вариант первый, забрать ее сюда, в Москву, под эту вот бетонную защиту.

Но везти беременную на таком месяце в город, где эпидемия с неврологической симптоматикой и летальностью без цифр, не станет ни один лекарь, а я лекарь.

Вариант второй, бросить все и уехать к ней. Но, город без диагноза, тысячи зараженных, и если мор действительно работа отца, то нить к нему держу я один. И уехав, я обменяю тысячи жизней на свое спокойствие, а этого мне Ника первая не простит. Вариант третий, увезти ее тайно, самому, в место, о котором не знает никто.

Но против сети с многолетней школой похищений моя конспирация продержится неделю, у них это ремесло, а у меня самодеятельность. Оставался вариант четвертый, он же нынешний, крепость, Кобрук, Шаповалов, Инквизиция по периметру.

Разум согласился с Серебряным по всем пунктам, но я ни на миг не забывал, что моя жена сидит в боксе под чужими глазами, выключенная из собственной жизни, и узнаю я об этом из аналитической записки человека, который еще недавно скрывал от меня существование моей матери.

— Кто принимал решение? — спросил я. — По Нике. Ваша подпись?

— Моя рекомендация. Подпись Государя.

— Тогда следующее, и это не просьба, — я оттолкнулся от стены. — Мне нужен канал связи с женой. Защищенный, ваш, какой угодно. Она двое суток слышит от людей в костюмах слово «позже» и не слышит меня, и я вам как лекарь говорю, для ее беременности кортизол сейчас опаснее любой сети. Организуйте.

Серебряный смотрел на меня и я видел, как за его глазами щелкают риски, протоколы, прецеденты.

— Закрытый сеанс, голосовой, через ретранслятор Канцелярии, — сказал он. — Один раз в сутки, по расписанию, которое буду знать я и дежурный офицер. Первый, сегодня вечером. Это все, что я могу дать, и это больше, чем положено по режиму.

— Этого хватит.

Наверное, все бы обошлось, если бы он на этом остановился.

Но Серебряный, выдержав паузу и сочтя разговор законченным, сделал то, чего при мне не делал никогда, он расслабился. Плечи его опустились, рука поправила запонку, и голосом, в который вернулась канцелярская гладкость, он произнес:

— Так что не волнуйтесь, Илья Григорьевич. Объект под надежной защитой, все контуры контроля замкнуты на Канцелярию, риски просчитаны и…

Дальше я не слушал.

Слово «объект» щелкнуло где-то в затылке. Моя жена, которая вторые сутки не может услышать мой голос, которая осталась одна с нашей виноградиной среди чужих людей в костюмах, была в этом кабинете «объектом с замкнутыми контурами». И это слово стало последней каплей.

Я шагнул к нему и ударил. Один раз, наотмашь. Правой рукой, вложив в удар плечо и весь этот перелет.

Костяшки обожгло. Серебряного снесло к стене, он приложился о панель лопатками и затылком и сполз по ней на пол.

Он видел замах. Я понял это уже потом, прокручивая, человек его выучки читает движение по плечу за мгновение, у него было время уйти, закрыться, остановить меня десятком способов, не трогая даже Искры. Он остался стоять и принял удар лицом.

Я стоял над ним и разжимать кулак не спешил.

— Слушай меня, магистр, — голос вышел низким. — Если с ее головы упадет один волос, я не буду разбираться, кто виноват — сеть, Канцелярия или погода. Я приду за тобой. И вся твоя менталистика тебе не поможет.

Серебряный сидел у стены и не пытался встать. Он поднял руку, тронул разбитую губу, посмотрел на красное на пальцах и уголок его рта пополз вверх, в кривую, перекошенную отеком усмешку.

— Я ждал чего-то подобного, — сказал он. Голос его звучал теперь иначе, без канцелярской смазки. — Если совсем честно, Илья Григорьевич, я ждал этого с Эфеса. Вы имеете право. За вашу мать, о которой я молчал. За то, что ваша свадьба стала операцией прикрытия. За… все в общем, — он поморщился, ощупав челюсть. — Хороший удар. Поставленный.

— Ампутационная практика.

— Оно и чувствуется.

Он поднялся, держась за стену, выпрямился, и я смотрел, как он это делает, без обиды, без угрозы, деловито, как встают после падения с лестницы люди, которым некогда болеть. Достал платок, прижал к губе. Плечи его так и остались опущенными и я вдруг понял, что вижу его без брони впервые за все наше знакомство.

Кулак я разжал и почувствовал облегчение. Теперь между нами в этом кабинете установилась простая рабочая ясность, какой не было никогда, как между хирургом и анестезиологом, которые терпеть друг друга не могут и оперируют вместе двадцать лет.