Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 45

— Один раз, аварийным сбросом, под угрозой жизни, — сказал Серебряный. — Сегодня вам предстоит делать это управляемо, долями, несколько часов подряд.

— Для того и бригада. Отпускание идёт волной, донор угасает, волна будет рваться. Лена держит канал ровным и сводит каждую волну в долю. Я вывожу. Фырк принимает долю из моих рук и вручает носильщику, духи держат чужую Искру спокойно, человеку она жжёт ладони. Ваша часть — рассудок. Остальное посчитано, Игнатий Львович, до миллиграммов и до минут.

Кабина пришла, двери разошлись, и Серебряный придержал створку ладонью, не входя.

— Программа покойного Государя сводила линии крови под заданные свойства, — сказал он. — Я читал те же папки, что и вы. Единственный совместимый проводник в Империи получился у этой программы не случайно.

— Знаю. Она растила инструмент для сбора Искры и своего добилась, инструмент собран и сегодня выйдет на рабочую мощность. Одного она не рассчитала, в чьих руках он окажется.

Он убрал ладонь со створки.

— Забирайте пациентку, Илья Григорьевич. Бригада ждёт.

Двери закрылись между нами.

На седьмой этаж я поднялся один. Сестра на посту стояла у окна и смотрела вниз, на площадь, я не стал спрашивать, что она там видит. Дверь палаты была приоткрыта, свет горел.

Анна сидела в кресле одетая, причёсанная, с серым томиком на коленях. По тому, как она обернулась на мой шаг, я понял, что сборы в этом здании этой ночью начались не только у бригады.

— Начинаем сейчас, — сказал я. — Не утром.

— Я слышала беготню, — она кивнула. — И правильно. Чего тянуть.

Она открыла томик, заложила страницу тем же карандашом, что лежал поперёк тетради, и положила книгу на тумбочку, корешком к себе. Потом поднялась из кресла сама, отведя мою протянутую руку. Для той кто собирается покинуть этот мир, она была чересчур спокойна.

— Ну, — сказала она. — Веди, Илья.

Каталку в операционный блок катили двое санитаров, я шёл рядом, и всю дорогу она спокойно смотрела в потолок, на пробегающие лампы. У шлюза операционной санитары сдали её бригаде, четыре пары рук перенесли её на стол одним слитным движением, и на мониторе над столом встал её ритм, семьдесят восемь, ровный.

— Жёстко у вас тут, — сказала Анна, устраивая затылок на подголовнике. — Ну да мне не спать.

Лена у своей стойки развела и свела ладони, последний раз примеряясь к весу, которого ещё не было.

В два сорок операционная закрылась на шлюз, и мир сжался до размеров стола.

Бригада стояла по протоколу. Я у правой руки пациентки, на выводе, на низком табурете, обе ладони на её предплечье, кожа к коже. Лена напротив, у своей стойки, с пустыми ладонями, ей сегодня не полагалось ни одного инструмента.

Серебряный в изголовье, на втором табурете, пальцы у висков Анны, глаза закрыты, он ушёл в свою работу ещё до переклички. Операционная сестра у столика с реанимационной укладкой, Фырк на приставном столике у моего локтя, столбиком, с белыми глазами, связь на трёх носильщиков и приём долей.

Тарасов и Зиновьева смотрели на нас с двух экранов, из зоны и из лаборатории, и кривые Анны шли к ним без задержки.

— Бригада, доклад готовности по кругу, — сказал я.

— Канал возьму с первой волны, — Лена развела ладони.

— Контур держу, — Серебряный не открыл глаз.

— Телеметрия чистая, картинку вижу, — отозвался Тарасов с экрана. — Давление сто тридцать на восемьдесят, ритм семьдесят девять. Работай, командир.

— Измеритель на нуле, шкала выставлена, — доложила Зиновьева.

— Связь стоит, носильщики на местах, — просипел Фырк. — Айла у стены, первая.

Анна лежала с открытыми глазами и слушала эту перекличку, как слушают знакомую музыку.

— Складно у вас, — сказала она. — Начинайте уже, целитель. Ждать хуже всего.

— Начинаем. Первый такт.

Пульс я нашёл подушечками под правой ладонью, семьдесят девять, ровный, слово в слово с монитором. Резать сегодня было нечего, весь мой инструмент уже лежал на её руке, и я в последний раз проверил посадку, правая выше запястья, левая под локтем, по ходу вен.

— Анна. Доля первая. Отпускайте, как договаривались, малым объёмом, я считаю вслух.

— Отпускаю, — сказала она.

Тепло вошло мне в ладони. Оно поднялось по предплечьям, изнутри, глубоко под мышцами, и в локтях я развернул его и повёл обратно, к кистям, на выход. Над моими пальцами собрался янтарный свет, он держался на нитях, уходивших под кожу Анны, волна шла рывками, свет вспухал и опадал, и между разведённых ладоней Лены каждый рывок выравнивался. Я считал вслух, на счёте семь нити истончились и оборвались, и целая, дрожащая доля повисла над моими руками.

— Фырк. Твоя.

Бурундук поднялся на задние лапы и принял свет в передние, прижал к груди, и мех на нём встал весь, до последней шерстинки. По лицу Лены прошло усилие, как у человека, поднявшего полное ведро, и голос у неё оказался ровнее, чем я ждал.

— Канал держу. Плотный… он плотный, Илья, как… — она оборвала себя. — Чисто. Передавайте.

Айла отделилась от стены. Летяга прошла над приставным столиком, приняла свечение у Фырка мягко, перепонками, и ушла с ним сквозь стену.

— Первый такт закрыт, — сказал я. — Давление?

— Сто двадцать восемь на восемьдесят, просела на два пункта, — вёл Тарасов. — Терпимо. Ритм ровный.

— Фон минус одна сорок восьмая резерва, по нижней границе расчёта, — подтвердила Зиновьева. — Идём по плану.

— Второй такт. Анна?

— Слышу, — сказала она. — Занятно выходит, Илья. Всю жизнь из меня это тянули силой, а отдавать самой, оказывается, не больно. Отпускаю.

Семён стоял в проходе между шестым и седьмым рядом, с гильдейским измерителем в руке, и смотрел на потолок манежа.

Ему сказали ждать первую доставку между тремя и четвертью четвёртого, сектор северный, и он выбрал точку по собственному расчёту, середина манежа, откуда видно оба крыла.

Рядом переминался Коровин с термосом. Зона жила своим ночным гулом, сотни дыханий, писк мониторов вразнобой, и поверх этого гула Семён услышал, как замолкает манеж. Молчание шло полосой, мониторы продолжали пищать, а люди один за другим обрывали разговор и поднимали головы.

Под потолком в перекрестье дежурных прожекторов, висела белка-летяга размером с собаку. Серебристая, с расправленными перепонками, она держала в лапах теплый, янтарный свет, размером с кулак, и свет был виден всем.

— Однако, — сказал Коровин и снял шапочку.

Летяга спикировала до середины высоты, распахнула лапы, и свет пошёл вниз. Опускался он медленно, расходясь на нити, и нити расходились по койкам, к тем, кто лежал ближе, от них дальше, как разбирается вода по сухим бороздам. Семён стоял с поднятым измерителем и смотрел, как стрелка, двенадцать суток жившая у левого упора, пошла вправо. Медленно, на деление, на полтора.

— Фон плюс ноль шесть по шкале, — сказал он в гарнитуру. — Растёт. Подтверждаю рост.

На койках начали садиться. Не все, десяток человек по ближним рядам, но они садились, и женщина с сорванным голосом у прохода спросила соседку, что это было, а соседка ответила, что не знает, и обе смотрели вверх. У дальней стены дежурная сестра плакала, стоя, не прекращая менять флакон.

Тарасов пронёсся мимо по проходу, на ходу бросив Семёну «работает, докладывай в штаб каждые пять минут», и исчез в детской. Там, за стеклом бокса, монитор Ивана держал синус, а на стекле, висели две утки, нарисованные цветным карандашом.

Летяга уже уходила. Она набрала высоту одним махом, скользнула к вентиляционной шахте, и Семён увидел, как от тёмного угла под фермами отделились три плоские тени и беззвучно пошли ей наперерез.

Крикнуть он не успел.

Сквозь крышу манежа, сквозь бетон и фермы, не ломая их, сверху прошёл свет, столб шириной с дорогу, и в столбе Семён увидел птицу. Орёл из звёздного света, с размахом крыльев в половину манежа, прошёл над рядами беззвучно, и три тени, попавшие в его свет, кончились.