Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 33

— Сколько их?

— Ворон считает… Девять больших, это старые знакомые. Мелких десятки, он бросил считать на пятом десятке. И… стоп. — Голос Фырка споткнулся. — Стоп, стоп. Шипа пошла ближе. Двуногий, скажи ей… нет, поздно, она уже. Она села на кабель в десяти шагах от одной из этих… от одного из них. Смотрит.

Я молчал. Приказывать существу, которое старше моего города, смотреть или не смотреть, я не имел ни права, ни возможности, и мне оставалось только ждать и слушать.

— Она говорит… — начал Фырк, и вот здесь его голос сломался окончательно. Из него ушёл переводчик. Остались чужие слова, которые он повторял дословно, потому что на пересказ его больше не хватало: — «Я её знаю. Это Мила. Она держала роддом во Владимире, старый, на горке, с каштанами во дворе. Я носила ей вести сорок лет. Она встречала каждого младенца своего дома, четыре тысячи триста двенадцать младенцев, она их всех помнила по именам. Она пропала прошлой зимой, и я искала её три месяца». — Фырк втянул воздух. — «А теперь она висит у чёрного брюха, и у неё нет лица. У неё нет имён. Внутри неё пусто, она носит Искру нашего города в это брюхо, как носила вести. Это Мила, и это больше не Мила».

Тишина получилась полная. Грач, для которого весь этот эфир был немым, смотрел на нас с Леной и ничего не спрашивал, по нашим лицам он видел достаточно.

— Двуногий, — сказал Фырк тихо, уже от себя. — Ты понял, что это. Скажи, что понял, потому что я не хочу произносить это первым.

— Понял, — сказал я. — Антидухи — это ваши. Пропавшие хранители. Те, кого таскал Демидов и не нашла Канцелярия. Их не убили, Фырк. Их переработали. Вывернули и поставили к конвейеру.

— Сорок лет вестей, — повторил бурундук чужие слова, и зубы его мелко стучали. — Четыре тысячи младенцев по именам. В вытяжку, двуногий. В трубу.

И тогда пришёл рык.

Он пришёл не через Фырка. Лена вскрикнула и зажала уши ладонями, согнувшись над подоконником, и я сам почувствовал его костями черепа, глухой толчок ниже всякого звука, от которого задребезжало стекло в раме и заныли пломбы. Ррык ревел в астрале, над юго-восточной промзоной, ревел так, что его услышал биокинетик за пятнадцать километров без всякого камертона, и в этом рёве не было ничего звериного. Так кричат от горя.

— Фырк, — я наклонился к столу. — Вопрос Ворону. Их можно вернуть? Вывернуть обратно? Есть обряд, ритуал, что угодно, любой ценой?

Пауза тянулась долго. Потом Фырк заговорил, и Воронов скрип я узнал даже через бурундучье горло:

— «Я читал след с руки. Внутри всё вывернуто наизнанку, где было имя, там счётчик, где была память, там маршрут. Обряд выворачивает живое. Здесь нечего выворачивать, лекарь. Они мертвы давно, мертвее твоих покойников. Это механизмы, сшитые из их шкур, и милосердие к ним теперь одно, остановить».

— Тогда мы их остановим, — сказал я. — Всех. Обещаю.

— Они не хотят ждать, — Фырк выпрямился на столе, и белые глаза заметались под веками. — Двуногий, они не хотят ждать! Ррык встал в полный рост, Шипа выпустила когти, даже Ворон… Они пойдут сейчас, вчетвером на рой и на брюхо, без плана, без твоих военных, и я их понимаю, я сам бы пошёл! Скажи им что-нибудь, потому что меня они уже не слышат!

Я встал. Говорить пришлось в пустоту кабинета, в белые глаза бурундука, и говорить так, чтобы дошло через канал, через горе и через восемьсот лет чужой гордости.

— Отделение, слушай Лукумона. Атаку запрещаю. Вернитесь на базу. Все четверо, немедленно. Это приказ.

Канал молчал. Фырк сидел с закаченными глазами, усы его дрожали. Я досчитал до девяти, и он заговорил.

— Ррык спрашивает… — голос шёл трудно. — Он спрашивает, ты видел, что там, и приказываешь уйти?

— Я приказываю вернуться и победить, — сказал я. — Вы пойдёте туда, но позже, с армией, по плану, и снесёте это брюхо со всем роем. А сегодня вы разведка, и разведка, которая легла у периметра, называется провал. Мила не станет свободнее, если рядом с ней повесят вас четверых. Домой, отделение. Это цена, я знаю. Я её запишу на себя.

Ответа словами не было. Был долгий выдох через канал, который Фырк перевёл одним движением, лёг на стол и накрыл голову лапами, и через четверть часа воздух качнулся четыре раза подряд, они вернулись. Ррык прошёл сквозь стену последним, лёг в свой угол, отвернулся к стене и за весь вечер не сказал ни слова.

Впервые за всё время нашего Пакта я приказал духам против их воли, и они подчинились. Каково мне было отдавать такой приказ, я запретил себе думать до конца операции.

К десяти вечера на моём столе лежала карта объекта, вычерченная Грачом со слов разведки, литейный корпус, брюхо-установка в центре, кабельные трассы, котельная, два въезда, грузовая ветка. Над этой картой стояли люди в форме, полковник инженерных войск, командир штурмового батальона, Серебряный со своей папкой, и совет получился короткий, потому что решать, по существу, было нечего, оставалось только считать.

Считал Грач.

— Аргументы за немедленный штурм, — он говорил в своей бухгалтерской манере, и военные, поначалу косившиеся на штатского с циркулем, к третьей фразе слушали его, как метеосводку перед вылетом. — Первое, порог. Планка потребления ползёт непрерывно, через четверо суток под неё уходят средние одарённые, включая половину лекарского состава города. Каждые сутки промедления стоят от полутора до двух тысяч жизней по текущему темпу. Второе, разведка. Сегодня объект осматривали вплотную. Мы не знаем, замечено ли наблюдение, и обязаны считать, что замечено. Система, которая списала Демидова за двое суток до допроса, умеет реагировать на угрозы. Окно, двадцать четыре часа. Дальше вероятности работают против нас по всем строкам.

— Штурм готовим на завтра, на вечерние сумерки, — полковник провёл ладонью по карте. — Два кольца, инженерная разведка по кабелям, глушение внешних линий. Состав штурмовой группы согласован с Канцелярией, менталисты идут первым эшелоном, старший, капитан Балков.

Балков. Я вспомнил его чёрную перчатку и отметил себе: до завтра выкроить минуту и посмотреть его руку, лекарь я или где. И вернулся к карте.

План обсуждали ещё час, по узлам, мои требования касались людей в цехах, если они там есть, и духов, чью роль в бою я забрал под собственную команду, отрезав военным даже поле для дискуссии. Возражать никто не стал. После сегодняшнего дня слово «духи» в этом здании произносили как род войск.

Расходились за полночь. Военные вышли первыми, унося кальки, Серебряный задержался, собирая свою папку, и уже в дверях, спиной ко мне, получил вопрос, который я держал наготове с самого лифта.

— Игнатий. Что имел в виду Радулов? Про Государя и руку, которая держит карандаш.

Он остановился. Спиной ко мне, с папкой под мышкой, и пауза вышла длиннее, чем было положено.

— Бред загнанного человека, — сказал он, не оборачиваясь. — Попытка посеять недоверие. Я бы не тратил на неё ваше внимание, у вас завтра штурм… — он, видимо, сам услышал, как это звучит, потому что добавил, уже с порога, торопливее нужного: — Разбирать её будем после операции. Если сочтёте нужным. Доброй ночи, Илья Григорьевич.

Дверь закрылась. Я стоял и смотрел на эту дверь с профессиональным интересом, потому что за все месяцы нашего знакомства я впервые видел, как Игнатий Серебряный мажет. Человек, выдающий информацию по каплям, человек, у которого на любой мой вопрос было три заготовки и вежливая пауза, сейчас ответил торопливо, шаблоном, и сбежал за дверь под прикрытием пожелания доброй ночи.

Серебряный врал. Не о факте, факта я не знал, он врал о том, что вопрос пустой. Третий пункт лёг у меня на лист к первым двум, к «знакомому следу» Ворона и «почему меня не жжёт» Лены, я обвёл все три и оставил до после штурма. Три отметки на листе указывали в одну сторону. Куда именно, я пока не понимал.

В кабинете остались мы с Фырком. Бурундук устроился на подоконнике, полуприкрыв глаза, и держал остаточный канал на духов, отходивших от завода дальним кружным путём, тремя маршрутами, как я приказал. Я разбирал карту завтрашнего штурма, время шло к часу ночи.