Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 25

— У тебя над дверями глушилки, а под дверями караулы, и твоя башня воняет мёртвым железом. — Ррык поморщился всей гривастой мордой. — Мы не хотим сейчас входить в такие места. Мы ждали, когда ты выйдешь. Садись.

Я сел на скамью. Фырк устроился рядом, притихший, по этому можно было измерять серьёзность момента.

— «Здесь скажем», — напомнил я. — Ррык, это твои слова, переданные через Фырка над Сибирью. Я здесь пятые сутки. Говори.

— Скажу, — лев поднял голову, его янтарные глаза с вертикальными зрачками остановились на мне. — Мой город, двуногий. Восемьсот лет мой. Я знаю в нём каждый чердак, каждый подвал и каждый сон. И сейчас в моём городе кто-то жрёт.

— Кто?

— Если бы я знал, я бы не разговаривал с тобой, я бы рвал, — рык на дне голоса поднялся ближе к поверхности и опустился снова. — Слушай по порядку. Мы пришли в Москву раньше тебя, все пятеро, ещё до того, как твои люди в погонах взяли твоего отца на границе. Совет послал нас прикрывать это взятие. Не от людей, лекарь. Люди с людьми разбирались сами, неплохо разбирались, кровью. Мы стояли над ними со стороны астрала, потому что в астрале вокруг твоего отца в ту ночь было… присутствие. Рядом с ним держалось нечто большое и голодное, и когда его брали, оно не вмешалось. Отошло и рассеялось. Мы решили, что спугнули, — Ррык помолчал. — Мы ошиблись. Оно не ушло из города. Оно расселилось.

— Расселилось, — повторил я. — Опиши.

— Покажет она, — Ррык повёл мордой на Шипу.

Кошка спрыгнула со спинки скамьи, села передо мной и заговорила, почти шёпотом:

— Над кварталами висят силуэты, Лукумон. Чёрные, плоские, как тени без хозяев. Днём тонкие, к ночи наливаются. Я ходила под три из них, близко, насколько сумела. У них знакомый след, так пахнет место, где у человека украли Искру. Мы все знаем этот запах, твой отец надушил им пол-Европы. Только тут он вывернут наизнанку. Там, где крадут Искру, остаётся дыра и тянет пустотой. А под этими… не дыра, Лукумон. Под ними сыто.

— Узлы, — каркнул Ворон с карниза, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. — Считал. Девять. Этой ночью снялись и пошли. Все девять, разом, по разным ветрам. Направления запомнил.

— Кровь снова зовёт кровь, — сказала Айла из тени, нараспев, со своей всегдашней придворной загадочностью, и по спине у меня прошло знакомой изморозью, этими же словами она когда-то вела меня к браслету.

Я сидел на холодной скамье, среди пятерых существ старше этого города, и собирал анамнез.

— По порядку, отвечать коротко. Сколько силуэтов всего? Ворон, девять узлов, это все или только те, что ты нашёл?

— Девять больших. Мелочь не считал. Мелочи много.

— Число растёт?

— Росло медленно, — сказала Шипа. — Этой ночью скакнуло. Мелочь лезет, как мошка на свет.

— Где гнездились большие? Ворон, наложи свои девять мест на человеческую карту сможешь?

— Покажу сверху. Рисовать будешь сам, у меня лапы.

— Годится. Теперь главное, — я посмотрел на Ррыка. — Эти силуэты и болезнь в моих госпиталях. Связь есть?

— А ты ещё не понял, лекарь? — лев поднялся. — Твои кварталы, где мор косит улицами. Наши кварталы, где висит сытая тень. Наложи одно на другое, у тебя же есть твои бумажные карты. Мы не лекари, мы не знаем, как оно делает то, что делает с телами. Мы знаем одно, в городе кормятся. Долго и аккуратно. А этой ночью кормушку тряхнуло, и они сорвались с мест. Что-то поменялось в их хозяйстве, двуногий. Или в меню.

Слово «эпидемия» умерло у меня в голове тихо, без агонии. То, что я услышал за пять минут на этой скамье, не было эпидемиологией, и вирусология тут была ни при чём, и вся моя стройная машина из секторов, масок и почерков разворачивалась другой стороной, как разворачивается снимок, который смотрели вверх ногами.

За спиной скрипнула дверь. Я обернулся, на пороге двора стояла Лена, с термосом в руках, пришедшая, судя по всему за мной. Духов она не видела, для неё двор был пуст, но её биокинетика слышала что-то

— Так вот что это, — сказала она тихо, глядя в пустоту двора, точно между Ррыком и Шипой. — Я всё думала, почему город такой тихий. Я думала, тихий. А он выеденный, Илья Григорьевич. Как скорлупа.

Я собрал совещание в четыре сорок пять, не дожидаясь утра, потому что утро при таком раскладе могло не наступить для лишней сотни человек.

За длинным столом сидели: Грач со своими картами, Лена, ещё бледная после двора. Зиновьева висела на аудио из лаборатории, Тарасов и Семён смотрели с двух половин экрана.

Я выложил перед всеми то, что можно было выложить словами, новую клинику, странную кровь, смерть Демидова в подвале, факт Тарасова про одарённых. Про духов я сказал ровно то, что команда способна была принять, не сломав себя посреди боя, закрытая линия Канцелярии, астральная разведка, силуэты над кварталами, девять узлов, ночной срыв.

Спор вспыхнул сразу.

— Это мутация, — отрезала Зиновьева. — Я понимаю, как звучит, но у меня на руках кровь, и кровь говорит, что агент изменился. Дал новый штамм, с новым тропизмом. Такое бывает, вирусы это умеют, особенно под давлением массового заражения. Пятая маска, просто мы не успели её каталогизировать.

— Саша, я тебя очень уважаю, — Тарасов потёр лицо ладонью, — но объясни мне, реаниматологу, одну вещь. Мутации не читают анкету. Штамм не выбирает пациентов по графе «одарённость». Вирусу плевать, есть у тебя Искра или нет, у него нет отдела кадров! А эта дрянь девять суток одарённых в упор не видела и вдруг сегодня ночью пришла конкретно за ними. Это не биология так делает. Так делает тот, кто выбирает.

— Значит, у одарённых был иммунный фактор, который…

— Который что? Кончился у всех разом в двадцать три ноль-ноль?

Лена подняла глаза от стола, и ее тихий голос разрезал спор точнее крика:

— Кварталы выедены, — она сказала это в стол, но услышали все. — Я вторые сутки твержу про тихий город, и меня никто не понимал. Теперь понимаю. Там, где болезнь злее всего, астральный фон подчистую снят, будто выскребли ложкой. Это не мутация фильтрует людей. Это что-то послойно ест город, и добралось до слоя, где живёт Искра.

За столом стало тихо. Зиновьева на аудио молчала, и в её молчании я слышал, как хороший учёный упирается в факт, который не помещается в его метод.

И в эту тишину, разумеется, разорвал звонок. Державин.

— Илья Григорьевич, две минуты, горит, — блокнот на том конце шуршал, как костёр. — Первое, рефрижераторы на восточном хладокомбинате встали, компрессор, я перекидываю поток на северный, но там плечо, скажите своим на востоке, чтоб придержали выдачу. Второе, автобус с лёгочными на развороте у моста поймал пробитое колесо, стоит сорок минут, я послал резервный. Третье, и вы это спросите, поэтому скажу сам, за ночь по городу двести десять. Мешков. Я распорядился о дополнительной площадке, у меня их больше некуда, — пауза. — Держитесь там наверху со своими теориями. А я тут держу землю. Отбой.

Гудки. Двести десять чёрных мешков вошли в теоретический спор, сели за стол и обнулили половину аргументов одним своим весом. Я положил трубку и оглядел притихшую команду.

И тогда Грач, который весь спор просидел молча, не поднимая головы, разбирая перед собой два листа, положил карандаш и сказал:

— Я двое суток назад отложил один вопрос. Персонал первых суток, работавший без защиты. Заболеваемость не билась с ожидаемой статистикой, я не понял, в какую сторону, — он поднял глаза, и они были у него сейчас страшные, ясные. — Сегодня ночью она сошлась. Я нашёл, почему не билась. И мне это не нравится настолько, что я перепроверил трижды.

Договорить Грачу не дала красная лампа.

Экстренный вызов ударил с манежа, и Семён на своей половине экрана метнулся в проход, я успел нажать приём и увидел только его спину. Осталась картинка с прыгающей камеры, кто-то бежал с ней через манеж, и в наушнике нарастал ровный тревожный писк, который ни с чем не спутаешь.

— Командир, детская! — голос Семёна, на бегу, рваный. — Иван, остановка! Тарасов на том конце манежа, не добежит, тут только…