Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 17

Досидев до серого рассвета, я разложил эту ночь по полочкам, и полочки сложились в то, от чего я больше не мог отвернуться.

Передо мной лежали дневные сводки, ночные серии Зиновьевой и лист, на котором я с вечера расписал случай Ивана по часам. Лёгочный дебют. Стабилизация. Спонтанное улучшение дыхания, которому обрадовался Тарасов и которому обрадовался бы любой врач. И следом, встык, без паузы, обвал по совершенно другой системе, по почкам, чистый, как по учебнику, будто болезнь захлопнула одну папку и открыла следующую.

Грача я нашёл там, где и рассчитывал найти его в пять утра: в его кабинете, у карты, с листами ночного эфира на столе. Судя по нетронутой койке в углу, ложиться он и не собирался.

— Случай Иванова у тебя?

— Разобран, — пауза. — Ты приходишь в пять утра сказать мне то, что я вижу сам, или проверить, вижу ли.

— Проверить. Говори.

— Смена органа-мишени внутри одного пациента, — голос Грача был ровен, как его почерк. — Дискретная, полная, без переходной картины. Предыдущая мишень отпущена с частичным восстановлением функции. По моим спискам за сутки таких случаев в манеже минимум одиннадцать, их проводили как «атипичное течение». Это не атипичное течение.

— Нет, — я смотрел на замерший кадр в углу экрана, оставшийся с ночного вызова: детская грудь в датчиках, рука в перчатке. — Она меняет почерк не только от района к району, Денис. Она меняет его внутри одного человека. То, что подбирало ключи к кварталам, подбирает ключ к каждому конкретному телу. Не подошли лёгкие — она их бросает и пробует почки. Не подойдут почки, попробует кровь, нервы, что там ещё есть в связке. Она будет перебирать ключи, пока не найдёт тот, который откроет. Который убьёт.

Грач молчал. В кабинете было слышно, как за стеной, на посту связи, бормочет дежурная линия зоны, ровный гул сотен дыханий через плохой микрофон, и где-то в этом гуле спал, доживая до утра, семилетний Иван, у которого болезнь уже отпустила лёгкие и уже примерилась к почкам, и я поймал себя на том, что думаю о ней в женском роде, как о живой, и запретил себе это, и запрет не подействовал.

— Терминология некорректная, — сказал Грач после долгой паузы. — Но модель рабочая. Болезни не перебирают ключи, Илья. Ключи перебирает взломщик.

Глава 6

Утро началось с того, что штаб мне понравился, и это было первым тревожным симптомом.

К девяти зал жил размеренной рабочей жизнью, сводки ложились на столы вовремя, связисты переговаривались вполголоса, на стенах обновились графики, и даже академический остров у окна пил свой кофе без обычного негатива в мою сторону. Все казалось почти нормальной больницей в спокойное дежурство, и я, разбирая по кругу доклады своих, поймал себя на том, что впервые за неделю дышал спокойно.

Доклады шли по расписанию, один за другим, и каждый был маленькой победой.

Тарасов выстроил на манеже реанимационную вертикаль, разделил потоки, расписал местных по звеньям, выбил себе право снимать с постов тех, кто валится с ног, и теперь его глуховатый бас в динамике звучал почти довольно, «Порядок навёл, командир. Не Муром, конечно, но уже и не мясорубка». Зиновьева стянула лабораторные точки четырёх секторов в единый хаб с общей методикой и общими реактивами, и её серии шли теперь сплошным потоком.

Семён с Коровиным поделили между собой логистику манежа и средний персонал. Коровин, по слухам, доходившим до меня обходными путями, стал за сутки самым известным человеком госпиталя, потому что умел доставать всё, от каталок до сухих носков, а Семён доставлял пакеты первички в штаб с точностью курьерской службы.

На стенах висели графики.

Кривая поступлений по восточному сектору была ровной. Кривая по манежу плавно пошла вниз. Смертность по двум секторам застыла на плато, и у окна, в академическом углу, кто-то вполголоса, с выражением, уже репетировал: «…наметившаяся стабилизация эпидемической обстановки позволяет говорить об эффективности принятых мер…»

Я стоял перед этими графиками с чашкой, смотрел на красивые ровные линии, и под ложечкой у меня медленно, по градусу, холодело.

Линии были слишком хорошие.

Я много лет читаю кривые: температурные, лабораторные, любые, и я знаю, как выглядит живая биология. Живая биология дрожит. Эпидемия на переломе дышит зубцами, вспышка в общежитии, провал на выходных, скачок после дождя, недоучёт в ночную смену и доучёт утром. Кривая настоящего плато похожа на пилу, положенную набок. А передо мной по двум секторам лежали прямые, гладкие, как рельс, будто вело их не течение болезни, а линейка. Природа линейкой не пользуется, я сам сказал это два дня назад про границы кластеров, и вот линейка всплыла снова, теперь уже в отчётности.

Додумать мне не дали, потому что ожил динамик, и злой звонкий голос Зиновьевой врезался в благостное утро:

— Штаб, ответьте, это лаборатория. Илья Григорьевич, у меня к вам вопрос по снабжению, и вопрос странный. Мне отказали в реагентах на коагулограмму, формулировка: «расход не соответствует заявленной численности тяжёлых больных». Я подняла вашу штабную сводку. У вас по манежу числится четыреста тяжёлых. Илья Григорьевич, я за одну ночную смену прогнала шестьсот пятьдесят критических проб по ДВС-синдрому. Шестьсот пятьдесят, по одному только манежу и одному только профилю. У меня пробирок уходит больше, чем у них людей на бумаге. Или мои лаборанты пьют реактивы, или ваша сводка… — она осеклась, и пауза вышла выразительнее любого слова.

В зале продолжали звонить телефоны и шуршать бумаги, утро текло дальше своим порядком. Зато у меня за спиной, у карты, пропал звук, который я не замечал, пока он не исчез, сухой ритм пальцев Грача по столешнице.

Я обернулся. Грач стоял неподвижно и смотрел на лист со сводкой, который держал в руке, глаза его бегали по столбцам со скоростью сверки, вдвое быстрее чтения.

— Денис.

— Слышал, — сказал он, не поднимая головы. — Считаю.

К академикам с этим идти было нельзя, это я понимал, замотают, заволокитят, утопят в комиссии по проверке фактов, и пока комиссия соберётся на первое заседание, концы утонут. Поэтому через двадцать минут я стоял в кабинете Серебряного и молча клал ему на стол два листа, распечатку Зиновьевой поверх штабной сводки.

Гематома на его скуле дозрела до сине-жёлтого и в сочетании с безупречным свежим воротничком смотрелась почти художественно. После того кабинета между нами исчезли политесы, и выяснилось, что без них дело идет быстрее раза в три, он не спросил ни «что это», ни «вы уверены». Он прочитал оба листа, положил их рядом, сверил цифры пальцем, строку к строке, и потёр переносицу.

— Шестьсот пятьдесят против четырёхсот, — сказал он. — По одному профилю из четырех.

— По самому тяжелому. И это только то, что дошло до пробирки. Зиновьева не считает тех, кому анализ уже не нужен.

Серебряный откинулся в кресле, я приготовился к вопросам, которые задал бы на его месте любой, а не ошибка ли учёта, а сверены ли методики, а точно ли. Вопросов не последовало.

— Я скажу вам вещь, которую не должен говорить, — произнёс он вместо этого. — По моей линии то же самое. Закрытые донесения из оцепления не бьются с официальной статистикой министерства. Посты на выездах считают санитарные машины и рефрижераторы, штука нехитрая, шлагбаум и журнал. Так вот, машин по двум направлениям проходит существенно больше, чем положено при заявленной смертности. Я списывал на панику постовых и двойной счёт. Зря списывал, судя по вашим листам. — Он побарабанил пальцами по распечатке Зиновьевой. — Кто-то в штабной вертикали причесывает цифры по дороге к столу Государя. Причесывает аккуратно, тренд сохраняют, уровень занижают. Это делает человек, понимающий и в статистике, и в том, как читают сводки наверху.

— Зачем? — Я сел напротив. — Страх? Доложить о плато и получить благодарность в приказе?

— Возможно всё перечисленное. — Серебряный посмотрел на меня поверх листов усталыми глазами. — Мотивы будем выяснять потом, сейчас важнее другое. Болезни не умеют врать, Илья Григорьевич, у них нет такой функции. Врать умеют только люди.