Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Махров Алексей - Страница 2

Лезть внутрь не очень хотелось — если пулеметчика глушануло близким взрывом, то в измененном состоянии сознания он может пальнуть по любому, кто сунется к нему.

Я постучал и крикнул еще несколько раз, но экипаж бронемашины молчал. Я дернул переднюю дверцу, но она оказалась заблокирована изнутри. Бронезаслонки на смотровых лючках тоже были закрыты. Так что понять, кто сидел внутри, можно было только одним способом — залезть на крышу моторного отделения и заглянуть в башню через решетчатую крышку.

И тот, кто полезет наверх, будет представлять отличную мишень для засевших у тропы немцев. Но я все–таки решился.

— Гриша, прикрой! — скомандовал я.

Я поставил сапог на развороченную покрышку, подтянулся на руках и забрался на корму. Скинув с решетки ветви маскировки, я заглянул внутрь.

На месте стрелка сидел Ванечка Метёлкин.

Лейтенант обмяк, голова упала на грудь, руки соскользнули с рукояток «МГ–34». Я окликнул его, но он не отреагировал.

— Ваня! — крикнул я, наклоняясь ниже. — Метёлкин!

Никакого движения.

Я попытался просунуть руку внутрь, но переплеты решетки были слишком частыми — пролезло только два пальца.

— Кто там? — спросил Гаврилюк снизу.

— Метёлкин, адъютант комдива.

— Живой?

— Не пойму. Видимых ран на теле вроде бы нет.

— Вытащим? — деловито приподнялся Гаврилюк.

— Да, было бы неплохо, — вздохнул я. — Но как? Если хоть немного привстану, меня как ростовую мишень снимут.

Мы призадумались, решая, что делать, и в этот момент на другой стороне поляны, у тропы снова вспыхнула стрельба. Сначала раздались автоматные очереди, им ответили винтовки. Между деревьями замелькали фигуры, но с нашего места невозможно было сразу понять, что там происходит.

Я чуть-чуть поднял голову над башней и всмотрелся в противоположную опушку. Немцы, до этого прятавшиеся от огня броневика, развернулись к лесу. Один присел за стволом, второй перебежал к кустам, третий открыл огонь вправо.

— Наши пришли, — уверенно произнёс Гаврилюк. — Значит, кто–то все–таки выжил.

— Похоже на то, — согласился я. — Вон гимнастёрка мелькнула.

Бой у тропы разгорелся с новой силой. Автоматы работали с разных направлений, немцы отвечали редкими винтовочными выстрелами. Их осталось мало, и теперь они оказались между разведчиками и открытой поляной. Я, пользуясь тем, что некоторые из солдат повернулись ко мне спиной, срезал троих с тыла.

Прошло минут пять и всё было кончено — винтовочные выстрелы смолкли. Раздались две «контрольные» автоматные очереди, и между деревьями появились люди в гимнастёрках. Я встал в полный рост и махнул им рукой.

— Свои! — крикнул я. — Сюда!

На опушку, крадучись, вышли Кулешов, Климчук и Зимин. Мишки Седых с ними не было.

Зимин держал левую руку прижатой к груди. Рукав гимнастёрки от плеча до локтя потемнел от крови. Кулешов шёл первым, автомат держал наготове. Климчук прикрывал сзади и постоянно оглядывался на лес.

Они заметили меня, стоящего на броневике, как Ленин у вокзала, и побежали через поляну. Зимин двигался медленнее остальных, но старался не отставать. Похоже, что каждый шаг отдавался болью, лицо сержанта побледнело, усы слиплись от пота.

— Вовка, Гриша, целы? — спросил сержант, оглядывая нас.

— Целы, — отозвался я. — А тебя куда задело?

— В руку, — поморщился Зимин. — Пуля прошла навылет выше локтя. Кость, похоже, не тронута. Климчук перевязал. Разберёмся позже. Где Панкратов?

Я опустил голову. Сержант всё понял ещё до того, как я заговорил.

— Матвей погиб, — произнёс я. — Истек кровью. Пуля задела артерию на шее. Мы ничем не смогли помочь.

Сержант медленно выдохнул.

— Хороший был мужик, — тихо сказал Кулешов.

Я посмотрел на ребят.

— А где Мишка Седых?

Кулешов отвёл взгляд. Климчук сжал губы.

— Мишка тоже погиб, — тяжело проговорил Зимин. — Он прикрывал отход, уходил перебежками, залегал, стрелял… А потом… Пуля ему прямо в лоб попала. Наповал. Не мучился.

Климчук ударил кулаком по борту броневика.

— Он нас всех прикрыл, — проворчал сапер. — Если бы не Мишка, эти гады бы нас сразу у дороги прикончили.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом я кивнул в сторону тропы.

— А что с немцами?

Зимин прислонился боком к бамперу и осторожно выпрямил раненую руку.

— Всех положили, никто не ушел, — сказал он. — Вы с Гришей их здорово отвлекли. Мы зашли с тыла.

— А их командир не видели? Того крикливого гауптмана? — уточнил я.

— Нет, не попадался. Наверное, остался у дороги, — ответил Зимин. — У них там раненых десятка два. Сюда они вряд ли полезут.

— А я Янкаускаса пристрелил, — произнёс я. — Он тут пытался командовать. Отправил солдат в обход броневика.

Сержант зло усмехнулся.

— Значит, всё–таки получил своё. Мразь…

— Получил, — подтвердил Гаврилюк. — Три пули в грудь.

Зимин посмотрел на меня.

— А кто из броневика стрелял?

— Ты не поверишь, Зима, — невесело усмехнулся я. — Но это Метёлкин. Только он сейчас без сознания. Надо его вытащить.

Извлечь Метёлкина из тесной башни оказалось непросто. Я кое–как освободил защелку решетки, откинул створки и попытался просунуть руки ему под мышки. Голова лейтенанта откинулась, ноги зацепились за внутреннее оборудование.

— Гриша, залезай сюда, мне одному не справиться, — попросил я.

Вдвоем мы сумели поднять Метёлкина. И передать его вниз, в руки Климчука. Тот бережно опустил лейтенанта на траву. Кулешов нагнулся, проверил пульс и дыхание.

— Жить будет? — обеспокоенно спросил Зимин, присев рядом.

— Не знаю, — мотнул головой Кулешов. — Дышит, пульс есть, крови нет. На виске небольшая припухлость. Похоже, его крепко приложило головой о внутреннюю стенку башни.

— Пусть пока полежит, — сказал Зимин, вставая. — Надо броневик проверить.

С одной стороны повреждения оказались минимальными — только царапины от осколков той гранаты, которая отскочила от решетки. А вот с другой все обстояло гораздо хуже — заднее колесо посечено, от покрышки остались лохмотья, а переднее практически полностью сломано — покрышка полностью сорвана, ступица разбита, рычаги подвески погнуты. Даже если заменить шины, ехать на такой машине было невозможно.

— Запаска есть? — деловито поинтересовался Гаврилюк, разглядывая вывернутое колесо.

— Запаска ступицу не вылечит, — невесело усмехнулся я и повернулся к сержанту. — Зима, эта штука уже никуда не поедет. Придется бросить.

— Бросать нельзя! — вмешался Климчук. — Немцы найдут, и отремонтируют. Двигатель ведь не пострадал?

— Подожгём! — решил Зимин. — Только сначала снимем пулемет и заберём патроны.

Я снова забрался на корпус. Ствол «МГ» до сих пор был горячим, кожух обжигал голую ладонь. Пришлось осторожно освободить крепление, старясь не касаться кожуха.

— Принимай. Только за приклад бери — ствол раскаленный, — предупредил я Гаврилюка.

Гриша аккуратно взял пулемёт, и опустил его на траву рядом с Метёлкиным.

Внутри башни нашлись всего две полных «улитки». Все остальные патроны лейтенант расстрелял.

— Ну, вот теперь можно и поджигать, — сказал я, забирая два запасных ствола и спускаясь вниз.

Климчук подобрал обломанную ветку, обмотал ветошью, достал коробок и чиркнул спичкой. Ткань загорелась не сразу. Ветер с поляны сбил первое пламя, пришлось прикрыть ладонью и зажечь вторую спичку. Огонь схватился, побежал по сухим нитям, обуглил древесину.

Он дал пламени разгореться, затем сбил его о землю. Конец остался красным, из ткани поднимался густой дым.

— Этого хватит? — усомнился Гаврилюк.

— Пары бензина вспыхнут быстрее, чем тебе хотелось бы, — важно объяснил Климчук. — Ну–ка, парни, отойдите подальше, от греха.

Мы подхватили бесчувственного Метёлкина и отошли на двадцать шагов.

Климчук вставил тлеющий конец ветки в бензобак и резво отбежал. Несколько секунд ничего не происходило. Затем внутри глухо хлопнуло, из горловины вырвался язычок огня.