Корабль костей и зубов (ЛП) - Халле Карина - Страница 56

Я просыпаюсь с отвратительным самочувствием. Я подползаю к ведру в углу и блюю туда— ром выворачивает желудок наизнанку, — а вместе с ним накатывает и осознание того, что я сотворила с Рамзи.

Он сам этого хотел. Он хотел, чтобы я выплеснула на него свою ярость, он сам так и сказал.

И все же мне хочется только плакать. Стыд, охвативший меня, настолько силен. Мне хочется принять монстра внутри себя, хочется быть смертоносной и сильной, чтобы больше никто и никогда не смог меня обидеть.

Но я не хочу делать это, причиняя боль ему. Потому что, несмотря на все поступки, из-за которых я его ненавижу, несмотря на то, как его отношение ко мне колеблется от нежности до жесткости, раскачиваясь, подобно приливу, я боюсь, что начинаю к нему привязываться. Что когда он сказал, будто мы можем стать королем и королевой открытых морей, какая-то сокровенная часть меня наполнилась радостью. Ей хотелось именно этого. Быть с мужчиной, который видит во мне равную, а не ту, кого можно унижать или трепать.

Равны ли мы теперь? Рамзи никогда не проявлял ко мне насилия. Железное клеймо — это было сурово, но он сделал это ради моего же спасения. Он никогда не бил меня и не причинял боли намеренно — такой, которую я бы не хотела или не принимала.

А вот я — да. Я причинила ему боль, я растерзала его. И я сомневаюсь, что ему это понравилось. Кажется, безумие, которому я предалась, та ярость, что сожрала меня, словно зверь, принесли ему немало страданий.

И он просто позволил мне это сделать. Он сам этого хотел. Ему это не доставило удовольствия, все было ради меня — чтобы я наконец избавилась от сидящей внутри злости.

Только это не помогло. Я все еще зла, в моей душе по-прежнему зияет эта глубокая, гноящаяся яма ярости, а теперь к ней добавились стыд и страх. Страх оттого, что вдруг я разрушила что-то хрупкое между нами? Что если я одновременно изуродовала его лицо и испугала его самого? Что если та тонкая нить уважения, что, казалось, возникла между нами, разорвана в клочья так же, как и его плоть?

Что тогда будет?

Что произойдет дальше?

Я сплевываю на пол и вытираю рот краем рубашки, а затем подползаю к осколкам разбитого иллюминатора, подбирая зазубренный кусок стекла. Ветер свистит в разбитое окно, пока я кручу стеклышко в руках. Когда-то я думала, что это станет моим билетом на свободу, потому что я не могла жить со своими сожалениями. Теперь к этой куче добавляется еще одно.

В этот момент дверь открывается.

Я задерживаю дыхание, когда появляется Рамзи.

Прежде чем я успеваю толком разглядеть его, он стремительным рывком бросается ко мне, вырывает из моих рук осколок стекла и перехватывает меня за запястья, выворачивая ладони кверху.

Он смотрит на них сверху вниз, хмуря брови — возможно, опасаясь, что я навредила себе.

Но я смотрю только на него.

На его прекрасное, великолепное, милое лицо.

Оно снова в порядке. Оно покрыто тонкими красными линиями, кое-где слегка приподнятыми, но его лицо полностью затянулось и исцелилось. Его глаза прекрасны и чисты — как море в сумерках, и я не могу сдержать улыбку, что расцветает на моем лице.

— Что ты делала? — хрипло шепчет он, и его взгляд пригвождает меня к месту.

Я лишь качаю головой, а к горлу подступают слезы.

— Ты в порядке, — говорю я. — Твое лицо…

Он выдавливает натянутую улыбку.

— Я же говорил, что со мной все будет хорошо. Вопрос в том, в порядке ли ты?

Я высвобождаю одну руку из его хватки и прижимаю ее к его скуле, пальцы нежно скользят по ней, затем опускаются по впадине щек и проходят по крепкой челюсти, где щетина царапает мою кожу, до самого ямочки на подбородке. Его глаза закрываются, и он резко втягивает воздух от моего прикосновения.

Затем я веду пальцами дальше — к его губам, благословенным губам, которые так хорошо знают, как меня ублажить, — и он поворачивает голову набок, оставляя нежный поцелуй на моей ладони.

— Я в порядке, — тихо, но твердо говорит он, не сводя с меня глаз.

— Я причинила тебе боль, — обращаюсь я к нему, и он подносит мою другую руку к губам, целуя запястье, отчего в груди разливается трепет. — Я была монстром.

— Я знаю, — отвечает он. — Но ты мой монстр, Марен. Мое свирепое создание. Ты сделала то, для чего была рождена и о чем я тебя просил.

Я поднимаю брови.

— Тебе обязательно всегда все контролировать, да?

— Ага, — говорит он. — И мне нужно было, чтобы ты освободилась от оков, сдерживающих твоего внутреннего зверя.

Я качаю головой.

— Я не хочу этого. Я не хочу быть монстром, если это причиняет боль тебе.

Он с облегчением улыбается, задерживая взгляд на моих губах. — Должен признаться, это звучит утешительно, потому что я бы не хотел проходить через это снова. На своем веку я повидал немало боли, но эта заслужила главный приз.

— Прости, — морщусь я, ощущая щемящую боль в груди.

— Больше не извиняйся, дорогая, — говорит он, бережно сжимая мою руку. — Что сделано, то сделано.

— Это была ошибка, — сгораю я от стыда.

— Никаких ошибок. Есть лишь выборы, ведущие нас по иным путям. — Он откашливается. — Во всяком случае, теперь я знаю: ты все еще можешь меня ненавидеть, но на самом деле смерти моей не хочешь. И это, моя cearban, приносит огромное облегчение.

— Cearban? — переспросила я, пытаясь скопировать его шотландский акцент. — Ты уже употреблял это слово. Что оно значит?

— По-гэльски — акула, — поясняет он. — Точнее, гигантская акула.

Я хмурюсь.

— Гигантская акула? У них же даже зубов нет.

— Ага. — Он ухмыляется. — Зато у них очень большой рот.

Я смеюсь в ответ, а он тянется к моему ожерелью и задумчиво произносит:

— Я хотел спросить тебя об этом. Это от твоего друга-акулы? Нилла, кажется?

Я киваю, довольная тем, что он запомнил его имя.

— Единственное, что осталось у меня от того мира. Эдония позволила мне сохранить его нарочно. Наверное, чтобы пытать меня, но оно возвращает мне веру, когда кажется, что я ее теряю.

— Ты же понимаешь, что мы добьемся мести, верно? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза. — Я тебе обещаю.

Я киваю.

— Только если ты продолжишь питаться моей кровью.

Он трет губы, и его брови недоверчиво хмурятся.

— Я больше никогда этого не сделаю, Марен.

— Потому что того, что ты уже забрал, тебе хватит надолго.

— Нет, — качает он головой. — Хоть это и было невероятно, сила, которую она мне дала, продержалась лишь до конца ночи. Я почти чувствую себя как прежде. И это очень обидно, ведь лишняя способность к исцелению мне бы не помешала. Я сейчас выгляжу довольно-таки паршиво. — Он указывает на свое лицо.

— Ты никогда не сможешь быть уродливым, — срываюсь я с места.

— Да уж, ты, наверное, все еще пьяна, — усмехается он, бросая взгляд на пустые бутылки.

— Покормись мной еще раз, — умоляю я, сама поражаясь слетевшим с губ словам.

Он откидывает голову назад, одаряя меня испытующим хмурым взглядом.

— Я же говорил. Больше я этого не сделаю. Это нечестно по отношению к тебе, да и я чуть не потерял контроль. Не знаю, что бы я сотворил, если бы ты погибла из-за моей собственной недисциплинированности.

— Мне все равно. Я могу защитить себя от тебя, ты же знаешь. Я справлюсь. Если я действительно нужна тебе для мести…

— Нашей мести.

— Нашей мести, так сделай это. Используй меня. Позволь мне хоть как-то помочь.

Он проводит языком по зубам.

— Дай мне подумать.

— Если я даю согласие и способна это вынести…

С его губ срывается вздох, он проводит рукой по лицу, слегка морщась, когда касается свежих ран.

— У нас с отцом были непростые отношения — впрочем, как у всех парней с их отцами, — но в одном мы сходились во мнениях: мы никогда не брали кровь, если в этом не было нужды. Он научил меня этому принципу, и я строго его придерживался. Те же принципы он привил команде «Ночного ветра» еще до того, как они стали моей командой.