Корабль костей и зубов (ЛП) - Халле Карина - Страница 4

Теперь же они просто оттенка бескрайнего моря, а женщина, которая смотрит на меня из зазеркалья, мне незнакома, особенно с волосами, уложенными на макушке в замысловатые локоны. Сейчас это модно среди всех дам, но я бы предпочла распустить волосы, чтобы они лежали свободными волнами чернил, и ослабить тугие шнурки на талии. Ужасно осознавать, что корсет сделан из китового уса — из костей животных, которых я считала друзьями.

Единственное, что осталось от моего прежнего я — это выцветшие следы жабр, три бледные линии по обеим сторонам шеи, настолько незаметные, что их можно разглядеть лишь при определенном освещении. Символ моей подводной жизни до того, как я променяла ее на другую.

— Ну разве вы не прелестны? — бормочет Дафна, поправляя несколько пружинистых прядей у меня на голове. — Милое зрелище для вашей последней ночи на суше. Не сомневаюсь, что принцы будут скучать друг по другу, когда мы снова поднимем якоря.

У меня скручивает желудок при этой мысли. Эрик будет скучать по Фердинанду — родному по духу человеку в их кутежах, а может, и не только. Он будет скучать по той свободе, что давал им корабль. Большую часть этого путешествия он был со мной добрее, менее жестоким и придирчивым. Он счастлив только тогда, когда исследует новые места, когда находится вдали от бдительного взора своей семьи, и я боюсь представить, как возвращение домой отразится на его настроении.

Бросься за борт, говорю я себе. Позволь морю забрать тебя. Лучше утонуть и умереть, чем жить с этим человеком и тем чудовищем, в которое он снова превратится.

Я с трудом сглатываю слюну и перебираю пальцами акулий зуб.

— Дафна, — тихо говорю я. — Когда ты была моложе, ты совершала что-то настолько безрассудное, о чем жалеешь по сей день?

Дафна моргает, глядя на меня в зеркальном отражении. Она была моей фрейлиной с самого замужества за принцем и проходила со мной сквозь огонь и воду, храня самые мрачные секреты в тайне. Уверена, скорее ради защиты принца, чем меня, ведь правда выставила бы его в дурном свете, но все же она — самый близкий мне человек. И все же между нами лежит пропасть: дружба, которая никогда по-настоящему не станет глубже из-за моего высокого статуса и жизни, построенной на лжи.

— О, это трудный вопрос, — произносит она, на мгновение напевая какую-то мелодию про себя. — Пожалуй, мне придется немного подумать. Может быть, в детстве я стянула у брата на Рождество немного сладостей, лакрицу. Я никогда ему в этом не признавалась. Она прижимает руку к груди. — Пожалуйста, не думайте обо мне плохо.

— Я никогда не подумаю, — отвечаю я, одаривая ее легкой улыбкой. Стоило догадаться, что речь пойдет о чем-то столь незначительном. Ей никогда не понять. Не думаю, что на этом свете найдется хоть кто-то, кто смог бы.

— И если я не слишком дерзка, могу ли я спросить о том же вас? — произносит она.

Я каменею.

— У меня полно поводов для сожалений, — осторожно говорю я. Поскольку Дафна видела, как рушился мой брак, ей не нужно долго гадать, о чем именно я могу жалеть. — Трудно прожить жизнь и ни разу не задаться вопросом «что, если», верно?

Жизнь, построенная на лжи. Вся моя предыстория — сплошная ложь, которую я повторяла себе и другим столько раз, что почти сама в нее поверила. Десять лет назад я очнулась выброшенной на берег того самого пляжа, где останавливался Эрик. Его камердинер Ходжес нашел меня совершенно обнаженной, окровавленной и неспособной произнести хоть слово — не только из-за того, что мне отрезали язык и я все еще захлебывалась собственной кровью, но и от пережитого шока. Оказавшись на суше, обретя ноги и вдыхая воздух атрофированными легкими, я уже спустя секунду после пробуждения поняла, что совершила величайшую ошибку в своей жизни.

Возможно, именно поэтому я так отчаянно пыталась сделать свою ошибку не напрасной, хотя это стоило мне стольких жертв.

Впрочем, я отвлеклась. На самом деле Эрик увидел, как меня несут на руках Ходжеса, и благодаря заклинанию Эдонии мне удалось очаровать его, несмотря на немоту. А может, меня покорила вовсе не магия и не обаяние, а тот факт, что я была красива, обнажена и молчалива. Идеальная игрушка, которую можно и миру показать, и помыкать ею по собственному капризу.

Лишь намного позже, когда я выучила английский и научилась писать, я смогла поведать Эрику и остальным свою историю — ту самую, которую долго сочиняла в голове. Якобы меня похитили из далекой страны под названием Лимонос какие-то пираты, которые вырезали мне язык и выбросили за борт, оставив умирать. Поскольку пираты и без того терроризировали моря и торговые пути, в мою историю охотно верили, а в мире хватало неизведанных земель, о которых никто никогда не слышал. Что еще могло это объяснить? Судя по тому, что мне удалось узнать, сирен здесь называли русалками, считая их выдумкой из мифов и легенд — сказками, в которые верили разве что старые просоленные моряки. Расскажи я им правду о том, откуда я родом, меня сочли бы безумной.

Как оказалось, я вскоре испытала судьбу на прочность в пределах возможного. Спустя год после того, как я лишилась дача речи, язык начал отрастать заново. Он медленно регенерировал, точно так же, как отрастает хвост сирены, если его отрубить, пока в один прекрасный день я снова не заговорила. К тому моменту, как мы достигли материка, лекарь Эрика счел меня чудом, и мне удалось влиться в королевскую семью без сучка и задоринки. Эдония забрала мой голос себе, но помешать ему вернуться она не смогла.

— Все эти раздумья не принесут ничего, кроме печали, поверьте мне, — сокрушается Дафна. — Лучше смириться с тем жребием, что отвел тебе бог. Она умолкает и одаряет меня жалостливой улыбкой, от которой ее круглые красные щеки становятся еще заметнее. — Невзирая на все невзгоды.

И все же все, что я делала последние десять лет — это мирилась с ним. Я больше не хочу мириться. Я хочу дать отпор, пробить себе путь к свободе. Но этот мир над морями жесток к женщинам, независимо от их ранга, и это чужой для меня мир. Я никогда не приживусь здесь среди людей, потому что в глубине души я не одна из них.

Но и сиреной я больше не являюсь. Я просто существую в этом пространстве между мирами, где мне негде приткнуться. Моя душа блуждает в пустоте.

И все из-за того, что я поверила лжи Эдонии.

Внезапно дверь за нашими спинами распахивается, и в зеркальном отражении я вижу Эрика, вваливающегося в комнату.

— А вот и ты, — бросает он мне, его слова невнятно слетают с губ, черный парик съехал набок. Явно пьян. Мой пульс начинает учащаться, стуча в венах, рука нащупывает зуб Нилла и крепко сжимает его. — Моя двуязычная змейка, — фыркает он. Он одаривает Дафну презрительным кивком головы. — А ну брысь отсюда, мне нужно поговорить с моей скользкой женой.

Пожалуйста, не уходи, думаю я, и сердце падает в грудь, когда я вижу, как Дафна семенит к выходу из комнаты. Я уже задыхаюсь.

— Ты опоздала, — заявляет он, останавливаясь в нескольких футах и вглядываясь в меня через зеркало. — Мы с Фердинандом уже прикончили бутылку, ожидая тебя. Еда остывает.

Ох, черт побери.

— Мне сказали, ужин в семь, — стараюсь говорить ровно и спокойно, но покорно. Я одаряю его самой мягкой улыбкой, на какую способна, и смягчаю взгляд, чтобы не выглядеть так, будто бросаю ему вызов.

— Очень сомневаюсь, что тебе так сказали, — усмехается он. — Тебе назвали правильное время, но твой куриный мозг оказался не в состоянии его усвоить, верно ведь?

Моя улыбка слегка меркнет, и я скромно складываю руки на коленях. Он снова превратился в того озлобленного человека, каким был всегда.

— Моя ошибка. Если угодно, я уже готова.

Он хмурится, глядя на меня в зеркало, и его взгляд опускается на мою грудь. Прежде чем я успеваю прикрыть ожерелье, его рука молниеносно вытягивается и вцепляется в акулий зуб.

— Что я говорил тебе по поводу этой мерзости? — произносит он, срывая его с моей шеи, так что цепочка ломается пополам. — Я велел тебе не носить его, это украшение дикарки, а не проклятой принцессы.