Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 91

— Европу на козе не объедешь, — веско сказал Казакеев. — Конечно, нельзя не отметить, времена действительно изменились, вот уже и южно-американская культура о себе заявляет в полный голос. Достаточно почитать Борхеса и Льосу, чтобы понять — деструктивность становится неотъемлемым элементом культуры современного общества. Разрушение и смерть — вот его характерные черты. Но все-таки, помяните меня — Европа своего последнего слова пока не сказала.

— Репетируешь? — усмехнулся Гарик. — Но ведь не факт, что ты выиграешь, совсем не факт.

— Я о творчестве, — Казакеев плеснул себе коньяку, посмотрел рюмку на свет, сделал глоток, смакуя напиток. — Тот же Борхес, за редким исключением, берет примеры из европейской культуры, разумеется, моритури те салютант европейцев привлекательнее, чем, скажем, драка аргентинских пастухов на ножах. А насчет этих ваших призов... Не в них дело, Гарик, совсем не в них! Конечно, хочется определенного признания, но ведь всегда может найтись более достойный, тем более что оценочные критерии весьма и весьма субъективны.

Сибиряк вдруг заворочался, сел, протянул руку, в который тут же услужливо сунули наполненный стаканчик.

— Золотые слова, — сказал представитель таежных просторов. — Пашешь, пашешь, а вся слава достается другим.

Собственно, кандидатов на золотого Джека в этот раз было немного.

Неплохие шансы имел Казакеев, хотя в него особо не верили. Скорее по привычке, нежели по заслугам; кандидатом на получение награды стал легендарный Андрей Романович. Неожиданно, но вполне весомо заявил о себе молодой Витафобов; остальных в номинационные списки включили как представителей массовки — на приз они, конечно, не претендовали, а видимость демократического голосования в результате их участия сохранялась.

Много разговоров было вокруг Гран-при. Ходили слухи, что в этом году высший приз решили не вручать, но кто конкретно это решил и по каким соображениям — оставалось неясным, а потому вызывало возмущение участников конвента.

— Что значит — они решили? — кипятился Казакеев. — Кто они? Покажите мне этих вершителей судеб!

— Ну, ты же сам читал номинационные списки, — миролюбиво возразил Соликамский. — Ты честно ответь: есть там кто-нибудь, отвечающий критериям Гран-при? Мелочь, мелочь одна, не в обиду тебе будет сказано! Ты, конечно, извини, но организаторы правы — нет среди нас достойных продолжателей дела Комарова.

— Не их это собачье дело! — резко резанул Казакеев. — Пусть народ проголосует. Вот если не вручат никому, значит, все по делу, действительно нет достойных. Но это не паханам в закрытом номере решать, понял? Пусть народ свой выбор сделает!

В бар, где за сдвинутыми столиками шла эта неспешная беседа, ворвался растрепанный и взъерошенный фанат. Собственно, он уже был не совсем фанат — три работы в «Дактилоскопическом вестнике» и большое обзорное эссе в «Прокрустовом ложе» говорили за себя, но Гарик никак не мог запомнить мудреную фамилию новоявленного критика, а потому для упрощения восприятия относил его к любителям.

— Убили! Убили! — истошно и кликушески завопил фанат.

В баре началось волнение.

«Обкурился, что ли?» — с тревогой подумал Гарик и первым обнял фаната за дрожащие плечи.

— Ну, убили! — примирительно сказал он. — Бывает. Орать-то зачем?

Убили Андрея Романовича Телорезова, «виртуоза из Конотопа», как его называли в «желтой» прессе. Краса и гордость конвентов последних лет сидел в кресле собственного номера лицом к телевизору и безглазо разглядывал экран. Безглазо — потому что его собственные глаза разглядывали хозяина с настольных часов, поставленных на телевизор.

— Чистый сюр, — прокомментировал Рябин и шмыгнул носом. — Ментов вызывать будем?

Гарик красноречиво покрутил пальцем у виска.

Соликамский и Герман Северный неторопливо и внимательно разглядывали труп.

— Со спины зашел, — сказал Соликамский

— Верно, — Герман Северный пощупал темя покойника. — Зашел — и бутылкой по голове. Что характерно — бутылка была полная.

— Глазки видел? — кивнул Соликамский в сторону телевизора. — Ясный хрен, наш поработал. Я так думаю, ссора произошла. Сели, заспорили, слова за слово, хвостом по столу, тут-то у кого-то нервы и сдали.

Он обошел кресло с покойником, зачем-то присел на корточки и вздохнул:

— Глазки-то зачем рвать? Перебор!

— Не скажи! — не оборачиваясь, возразил Северный. — Тут все с намеком сделано. Глазки где? На телевизоре они. А это прямой намек на страсть уважаемого мэтра в ящик попадать со своими делами, да еще в прайм-тайм.

Он встал, брезгливо вытер руки рубашкой покойника, небрежно лежащей на диване.

— Профессионально, — поставил он диагноз. — Чуточку, конечно, картинно, но со знанием дела. Человек вилкой работал, а это уже несомненный класс.

Соликамский тоже поднялся с корточек, забрал со столика початую бутылку «Черного аиста».

— Ну, что? — сказал он с печальной развязностью. — Помянем покойничка?

И сочувственно покосился на Гарика.

— Попала гильдия. Хорошо еще — без венков.

В самую точку угодил. Гарик вздохнул:

— Сколько лет собираемся, а такое вот в первый раз случилось. Раньше как? Ну, подерутся, не без этого, но мочить! Такого никогда еще не случалось.

— Все на свете когда-то происходит впервые, — лицемерно вздохнул Соликамский. — Сам понимаешь, катушка ниток тоже с кончика начинается.

— Пойду в штаб, — сообщил Гарик. — Надо сказать, чтобы здесь немного прибрали.

Повернулся, неприязненно оглядел толпящихся в коридоре зевак:

— Что, не нагляделись еще? Покойник вам в диковинку?

— Так то все чужие, — послышался из толпы голос. — А этот вроде бы свой!

— Ментов надо вызывать, — сунулся длинным носом Рябин. — Таким Макаром нас всех здесь помочат!

Гарик досадливо сплюнул, выгнал всех из номера, где безглазо скалился на телевизор равнодушный покойник, взял в туалете рулончик бумаги и, прикрыв дверь, крест-накрест опоясал ее серыми лентами — благо длина рулона и гвоздики, вбитые в косяки, позволяли это сделать.

Отходя от номера, он оглянулся. Сибиряк по имени Андрей стоял у окна, возбужденно поблескивая глазами.

Видно было, что уходить ему не хотелось.

Казакеев сидел у себя в номере и подбривал усики, глядясь в небольшое зеркальце.

Гарик некоторое время смотрел на него из дверей, не решаясь войти в номер.

— Ты заходи, заходи! — приветливо сказал Казакеев. — Садись, я сейчас закончу.

Выбритый, он походил на ловеласа, собирающегося соблазнить богатую наследницу — весь фатоватый и какой-то взвинченный, словно и в самом деле готовился к решающему свиданию.

Гарик сел в кресло и некоторое время с интересом наблюдал за Казакеевым.

— Умный ты! — сказал Казакеев, завершая туалет опрыскиванием одеколоном. — Никто не допер, а ты сразу пришел.

— Как работу назвал? — ухмыльнулся Гарик.

— Графическое выражение константы неопределенности в эфирном времени НТВ, — без запинки сообщил Казакеев. — Впечатляет?

— Любопытно, — согласился Гарик. — Но ты же понимаешь, что номинационные списки никто изменять не будет?

— Я же не корысти ради, — хмыкнул Казакеев. — Исключительно из любви к искусству. И потом, что значит — списки. На следующий год обязательно войду. И тогда вы меня уже не кинете. А и кинете — не беда, меня в Петербурге оценят!

— Знаю я твою любовь к искусству, — ухмыльнулся Гарик. — А насчет того, чтобы кинуть... Кто сказал, что тебя кинуть собираются?

— Ходят слухи, — Казакеев подмигнул.

— Зачем все это? Ну, год, от силы два, ты все равно бы стал победителем. Ты ведь пойми, призы редко вручаются за что-то конкретное, чаще всего они даются, что называется, по совокупности заслуг.

— То-то и оно, — высокомерно сморщился Казакеев. — Отвыкли у нас от чистых побед. А все упирается в мастерство. В мастерство, Гарик! Но ты ведь посмотри, кругом сплошная утрата профессионализма. Дилетанты вокруг, которые, чаще всего, лезут не в свое дело. И искренне обижаются, что их обходят — ведь они не хуже других. Понимаешь, не хуже! Критерии сместились, раньше все тянулись за великими, а теперь держатся на общем уровне, главное теперь — чтобы не хуже, чем у остальных, получилось. А те, кто что-то мог когда-то, теперь на лаврах почивают. А чего из штанов выпрыгивать? И так сойдет! Ты вспомни, как Телорезов начинал? А теперь что? Ни ума, ни фантазии, даже не задумывался человек, что у него получится. Каждый раз какую-то фишку надо было искать, а он массовостью брать стал. Только ведь любой многостаночник — это уже не мастер, а всего лишь ремесленник.