Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 80

— Спасибо вот Маринка поняла и выручила, — кивнул Леха на девицу, которая уже с ногами забралась в кресло и рассматривала альбом фантастической живописи, в котором мускулистые и шипастые красавцы соседствовали с не менее мускулистыми и грудастыми красавицами. По живо заблестевшим глазенкам девицы было видно, что ей нравятся и те и другие.

Леха Баптист и девица пришли не с пустыми руками, да и у Завгороднего по законам фэновского гостеприимства стояла в холодильнике трехлитровая банка водки, настаивающейся на клюкве. Жрать, правда, было нечего, но нашлась пачка макарон, и Леха ласково принудил девицу Маринку к их приготовлению. Готовила она с неохотой, а потому и макароны получились слипшимися и несолеными. Более всего макароны напоминали недоваренные полиэтиленовые трубки. Правда под «клюковку», как ласково называл свой напиток Борис, эти макароны пошли за милую душу. Дама от «клюковки» презрительно отказалась и сейчас баловалась аперитивом «Абрикосовый аромат», томно поглядывая на Завгороднего и своего кавалера. Видно было, что она решала про себя какой-то неразрешимый вопрос. Похоже, что обстановка квартиры на нее произвела неизгладимое впечатление и Марина решала с кем ей придется спать — с кем-то одним или сразу с обоими, а также стоит ли ей при этом сопротивляться и не чревато ли сопротивление будет какими-либо побоями.

Потенциальные кавалеры и любовники на ее терзания не обращали никакого внимания, потягивали «клюковку» и вели по ее разумению глупые и нудные разговоры о каком-то Ване Кришномуде, Асинхаре Хабкарату, потом заговорили о какой-то Аэлите, начали вспоминать общих знакомых, а потом Борис Александрович Завгородний принялся жаловаться Леше Баптисту на свою неудачную жизнь, и, чем больше они пили, тем жалостливее изъяснялся хозяин квартиры.

— Порочный круг, понял, — шепотом кричал он в лицо понимающе кивающего Лехи. — Бытовуха засосала! Ну, что это за жизнь? Это не жизнь, это существование! Мы — существуем, и только.

— Я понимаю, — охотно и привычно соглашался Леха Баптист, потягивая из стакана горьковато-кислую «клюковку».

— Я потерял интерес, — говорил Завгородний. — Вся жизнь дерьмо, когда живешь на полтинник в неделю! Впрочем, если ты живешь неделю на сто баксов, то жизнь не становится лучше, просто дерьмо немножечко слаще, но остается все тем же дерьмом!

Они с Баптистом налили еще по стакану. Девица выжидательно глянула на них, пренебрежительно передернула плечиками, налила в свой стакан очередную порцию аперитива и отправилась в комнату обживать диван. Забравшись на диван с ногами, она открыла альбом с репродукциями фантастических картин Джулии Белл, принялась внимательно разглядывать эти репродукции, потягивая из стакана аперитив и жалея, что у нее нет соломинки. Все-таки все мужики были козлами. Леха был еще, правда, ничего, но как схлестнулся с этим Завгородкиным, стал похож на дебила. «Че он меня сюда притащил? — думала Марина. — Трахнулись бы в подъезде — и все дела».

Отложив альбом, она еще раз исследовала комнату. Бабами в ней и не пахло. Ни губнушки нигде, ни заколочки маленькой. Даже странно, Борис этот мужиком был вроде бы справным, хоть и в годах, а вот, поди ж ты... Она заглянула под диван, но и там не было ни сигаретки. Вздохнув, она встала и прошлепала босыми ногами на кухню, уныло соображая, что курить ей придется хозяйскую «Приму».

На кухне раскрасневшийся и злой Завгородний, размахивая стаканом, говорил:

— Не, ты, Леха, скажи — для чего мы живем? Бессмысленные дни, никому не нужная суета — для чего все это?

Леха Баптист успокаивал товарища.

— Ну, живем и живем, — говорил он. — Почему обязательно об этом думать? Так уж вышло, что нас родили. Что же теперь, в Волге топиться?

Завгородний дал девочке сигарету и даже зажигалкой галантно чиркнул, но видно было по его растрепанному и растерянному виду, что не до женщин ему сейчас было, овладело им философское настроение и не отпускает. Он снова выпил, нервно затянулся сигаретой и уставился на собутыльника.

— Ты мне так и не ответил! Я тебя спрашиваю, смысл в чем? Можешь ты мне это сказать или нет? Почему одни живут, а другим полный звиздец приходит?

— А ну вас, — сердито сказала Маринка и ушла в комнату альбомы досматривать. Не то, чтобы ее матерное слово обидело, у нее отец алкаш был, каждый день приходил домой в умате и родную доченьку иначе, как «стервой» не называл. Просто скучно ей было, когда пьяные мужики грязным исподним трясут, откровение в дерьме ищут. И обязательно им, козлам, слушатель нужен, а еще лучше слушательница.

Но долго ей в одиночестве сидеть не пришлось, в комнату ввалился пьяный хозяин, опираясь на мосластое плечо Лехи, бесцеремонно согнал ее с дивана и рухнул на подушку, мутно глядя в потолок.

— Эх, блин, — тоскливо сказал Завгородний. — На хрена мне они нужны были, эти книги. Жил бы в деревне, на тракторе бы работал, баб по вечерам на околице тискал...

— Вот это правильно, — сказал Леха Баптист. — Это уже мужское занятие!

— А иди ты, - сказал грубый от водки Борис. Он еще к этому пожеланию добавил совсем уж непечатный хвостик, но Леха не обиделся и никуда не пошел, только обнял подружку повыше пупка, терпеливо выжидая, когда Борис заснет и можно будет без особой опаски предаться грешным альковным играм.

— Я вот, что думаю, — сказал Завгородний. — Должен ведь быть смысл какой-нибудь в нашем существовании? Зачем мы? Чтобы водкой давиться да этих вот, — ткнул он рукой в томящуюся девицу, — тискать? Для чего-то ведь нас родили на свет!

— Не хочешь и хрен с тобой, — с явной радостью сказала девица.— Оскорблять только не надо. Тоже мне, принц Гамлет выискался! Ну, и мотай в колхоз «Семь лет без урожая». Дадут тебе там трактор, и сей на нем.

— Цыть, дура, — сказал Завгородний. — Не подмахивай без дела, когда мужики водку пьют. В деревне я бы другим человеком был. Там смысл был бы. И вообще — труд сделал из обезьяны человека...

Завгородний засыпал долго и беспокойно. Некоторое время он ворочался и слабо постанывал, потом принялся косноязычно ругать какого-то Тужилкина, потом пообещал на кого-то пожаловаться в Библиотеку Американского Конгресса, и, наконец, густо захрапел, раскинув в стороны длинные нескладные руки, и лицо его стало таким несчастным, что не только Леха Баптист, но и его подружка, которая пьяных, что ей приходилось любить, ненавидела люто и беспощадно, вдруг пожалели хозяина квартиры, который никак не мог понять, почему ему плохо и вообще, зачем он, собственно, на белом свете живет. Но ведь, положа руку на сердце, кто на этот вопрос мог бы ответить определенно? Может быть, разве что Сократ, если бы он давным-давно не помер!

А Завгородний уже храпел. Сновидение робко заглянуло в его смятенную, качающуюся от выпитого спиртного душу, испуганно отшатнулась, но потом все-таки вошло, кривясь и морщась от запаха водки, поежилось и нехотя принялось выполнять свою задачу — начало сниться. А может, и не сон это был, а просто дар такой выпал Борису Завгороднему — воплощать в реальность то, о чем другим просто мечталось...

Завгороднего мучила изжога и, может, именно поэтому солнце палило нещадно. Пора было косить, а колос лег, комбайн, этот кусок заразы, не работал из-за того, что в бункере полетел шкив. Бригадир обещал, что шкив подбросят, но техпомощь почему-то задерживалась. Обнаглели гады, небось по пути к Аньке в чайную поехали пивка холодненького попить да засиделись. Борис посидел под натянутым брезентовым тентом, который совершенно не спасал от жары, выпил стакан солоноватой теплой воды и громко выругался, испугав млевшую под столом дворнягу. Пес обиженно гавкнул и отполз подальше. Шкура его была в опилках и черных прошлогодних репьях. Завгородний плеснул на него остатками воды из стакана и лег на скамью. Лежать на жесткой скамье было неудобно, но зато был виден сломавшийся комбайн. Красным пятнышком он выделялся на желтом наполовину скошенном поле левее жухлой от жары лесополосы. И на хрена, спрашивается, он делал в деревне? Тоже мне выискался ударник кому нести чего куда! Закончится жатва, начнут лить дожди, грязь непролазная начнется, такая, что сапоги в ней оставлять будешь. А председатель будет нудеть и грозить карами, и тогда придется в самую грязюку ползать по комбайну, думая из какого дерьма сотворить чудо — заставить комбайн двигаться до центральной усадьбы. Ремонтировать его до весны, конечно, никто не будет и там, но не бросать же машину в поле, там более, что его уже в конце сентября начнут вспахивать под озимые.