Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 7

Это могло быть опасным, и мы отступили к разведроботу. Свантессен продолжал держать янтарный шарик в руке.

— Брось его! — приказал Адамович.

Доктор выпустил свою находку из рук. Против ожидания шарик не упал, а завис в пространстве и поплыл к постаменту. Он горел все ярче, вокруг него засветился еле видимый ореол. Шарик коснулся висящего над постаментом закатного солнца и слился с ним. Шар медленно опустился на прежнее место, постепенно приобретая прежнюю окраску.

— Обошлось! — с облегчением выдохнул Адамович. — Харальд, будь осторожнее, ты накличешь на нас беду!

Напряжение медленно оставляло нас. Я почувствовал холодные струйки пота, бегущие по моей спине...

Велек впал в странное забытье. Он лежал неподвижно, лишь глаза его бездумно следили за нервно вышагивающим по медотсеку Адамовичем. Тот часами ходил из угла в угол, потом неожиданно ложился на постель, чтобы так же часами смотреть в потолок.

Велек пришел в себя на третий день.

— Я болен? — спросил он.

Он ничего не помнил. Неожиданное напряжение стерло из его памяти события последних лет. Велек считал, что мы возвращаемся из экспедиции к Кастору. Эта экспедиция состоялась три года назад.

Я приказал удалить его из медотсека, боясь, что Адамович неосторожной фразой вернет Велеку его страшную память. Адамович опять остался один. Я понимал, что ему плохо. Но, как капитан, я должен был думать об остальных.

Абрамов пока еще держался хорошо. Я поговорил с парнем о Велеке. Он согласился, что для Велека будет лучше, если память к нему не вернется.

Велек шел на поправку. Он много занимался в спортзале, со вкусом ел и постепенно становился тем добрым и остроумным человеком, каким его знали на корабле...

Свантессен с опаской обошел постамент. Шар вновь изменил свою окраску. Теперь он был золотистого цвета.

— Страшный цыпленок, — пробормотал доктор.

— Отойди в сторону, — попросил я. — Ты мешаешь делать запись. Доктор пошел вдоль разноцветных овалов, мягко светящихся в стенах грота.

— Интересно, что может за ними скрываться?

— Все, что угодно, — сказал Велек.

— Надо бы посмотреть, — заикнулся Свантессен.

— И не думай, — предупредил его Адамович.

— Пульсация, — пробормотал Свантессен. — Мне кажется, они скрывают какие-то ниши или помещения. Может, это усыпальницы?

— Или библиотека, — возразил Адамович.

— Библиотека?

— Или хранилище.

— Кому что, — проворчал Белек. — А мне кажется, что там малиновые бананы с Теплого Сырта. Там все завалено малиновыми бананами!

— В этом легко убедиться, — вслух подумал Свантессен. — Достаточно заглянуть за мембрану.

— Точно, — усмехнулся Велек. — Чтобы к груде бананов прибавилась твоя непутевая голова.

— Не прибавится, — вдруг сказал Свантессен, появляясь из-за нежно-зеленой мембраны рядом с ним. — Нет там малиновых бананов. Там мертвые люди лежат. Много мертвых людей...

Адамович чувствовал себя все хуже. Он лежал в реанимационной камере, и сквозь пластик было видно его уставшее изможденное лицо.

Абрамов добровольно перешел в медотсек. Рядом со спящим ему было легче. Он следил за режимом работы медотсека, пробовал заниматься научной работой, но все чаще я заставал его бесцельно лежащим на постели. Курс психотерапии, который осторожно проводил медкомп, не давал видимых результатов. Абрамов держался, видимо, внутренние резервы у него оказались достаточно велики.

А у организма Адамовича скрытых резервов не оказалось, он умер на седьмой день своего сна...

Помещение было около ста квадратных метров площадью, на которой располагались ряды жестких кресел. В креслах были существа, почти неотличимые от людей, — на первый взгляд, их было около тридцати. Головы всех были выбриты.

— Мертвы, — сказал Свантессен. — Летящие в бесконечность.

— Тела почти не повреждены, — после некоторого изучения существ, сказал Велек. — А ведь они долго находились в пустоте.

— А что за другими мембранами? — вслух подумал Адамович.

Обследование мембран показало, что мы легко можем проникнуть за красные, где находились непонятные человеку агрегаты и приборы. За одной из красных мембран было помещение, где находилась огромная прозрачная емкость, заполненная ярко-синей жидкостью. За другой мембраной на постаменте стояло что-то вроде чаши на тоненькой ножке. Чаша была заполнена уже знакомыми нам янтарными шариками.

В помещения за синими мембранами мы проникнуть не могли. Томографирование ниш, расположенных за ними, показало, что в них находятся причудливо маркированные металлические цилиндры.

Останки живых существ находились лишь за единственной мембраной зеленого цвета.

— Это космический корабль! — сказал Адамович.

— Возможно, что это нечто вроде саркофага, — не согласился с ним Свантессен.

— А приборы? — возразил Велек.

— С чего ты взял, что это приборы? А, может, это какие-то ритуальные предметы.

— Завтра выясним, — сказал Свантессен. — После вскрытия останков.

— Ты собираешься вскрывать мертвых? — Велек повернулся к доктору. — Зачем?

— Не вскрывать, — поправил доктор. — Изучать. Мы должны понять об их расе как можно больше.

— А имеем ли мы на это право? — спросил Адамович.

— А кто нам его должен делегировать? — удивился доктор. — Все они мертвы в течение многих лет. Мы просто обязаны изучить их останки, сравнить их физиологию с нашей, выяснить причину их смерти, наконец.

— Но этично ли это? — засомневался Велек.

— С научной точки зрения? — Свантессен согласно качнул шлемом. — Думаю, что этично. Нам не с кем советоваться, не у кого получать согласие. А уйти, не изучив здесь все, что мы можем, не захватив образцов и не изучив погибших, будет просто глупо. Никто нас не поймет на Земле. Натолкнуться на чудо и уйти от него просто так... Никто этого не поймет.

— Это же чужие! Чужие!

— Согласен. Но сейчас они мертвы. Это та же мертвая природа, как и весь геоид. Плоть жива сознанием...

С нашей смертью гаснет наша Вселенная, огромная галактика души, включающая в себя миллиарды миллиардов частиц нашего «я».

Шар Времени сплетен из мгновений, сросшихся в единственный краткий миг, составляющий нашу жизнь. Умирая, мы видим его распадающиеся обломки. Смерть — это черта, отделяющая еще случившееся от уже невозможного.

Покончивший с собой Свантессен, погрузившийся в вечный сон Адамович, счастливый в своем беспамятстве Велек, мучающий себя воспоминаниями Абрамов, я, остальные члены крейсера — все мы звенья одной нерасторжимой цепи случайностей, которые завершились трагедией.

Мы можем оправдаться перед людьми, но никогда не станем этого делать. А все потому, что суд собственный более беспощаден. Здесь мы не можем рассчитывать на понимание и жалость.

Что слова сочувствия и оправдания для того, кто сам осудил себя беспощадно и неотвратимо?

— Смешанный экипаж, — сказал доктор. — Семнадцать мужчин и одиннадцать женщин.

— Интересно, куда они летели? — спросил Велек.

— Дорога в никуда, — сказал Адамович. — Им предстояло вечно нестись через Галактику, от звезды к звезде, от мира к миру, пока не кончится горючее или не произойдет столкновение с каким-нибудь небесным телом.

— Философия для живых, — сказал Велек. — Мертвым она уже не нужна.

— Мы не узнаем, как они жили, — задумчиво вздохнул Адамович. — Впрочем, как они погибли, мы тоже никогда не узнаем. Нам осталось всего двадцать семь часов.

— Я и так тороплюсь, — возразил Свантессен. — Мне нужны добровольцы. Надо еще три трупа доставить в операционную. Кто-нибудь мне поможет?

— Я помогу, — сказал я.

— И я, — вызвался Велек.

— Мы управимся с Абрамовым, — сказал Свантессен. — Это несложно погрузить несколько трупов на платформу. Ты можешь спокойно заниматься своими делами...