Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 56

Мария Ивановна опять осталась в одиночестве и досадливо сообразила, что потенциальный клиент ее просто не понял. Одно слово — тугодум с хутора!

На углу улицы показался директор школы Иван Порфирьевич Доброхотов. В первый момент Мария Ивановна хотела бежать со всех ног прочь, но потом остановилась.

— Ну, и пусть, — мстительно подумала она. — Пусть видит, до чего его подчиненных жизнь довела!

Директор школы Марию Ивановну заметил, и даже подошел, но нравоучений читать не стал. Неловко помялся рядом, не глядя на потенциальную путану, спросил:

— Значит так, Маша?

— Значит так! — дерзко сказала Мария Ивановна.

— И сколько? — по-прежнему глядя в сторону, спросил директор.

— Пятьдесят, — назвала цену Мария Ивановна, а чтобы директор все понял правильно, добавила: — Долларов, Иван Порфирьевич!

Сумма директора ошеломила. Он сам уже полгода зарплаты не получал, поэтому названная Марией Ивановной сумма была для него запредельной, как стоимость, скажем, BMW в автомобильном магазине — поглядеть можно, даже рукой коснуться, а купить нереально.

— Да-аа, — протянул Иван Порфирьевич. — А помнится, у меня в кабинете...

— Так то в кабинете, — невежливо прервала его воспоминания Мария Ивановна. — А здесь рыночные отношения!

О рыночных отношениях директор, хотя и преподавал в школе обществоведение, имел самые смутные представления. Поэтому он постоял немного, укоризненно покашливая, а потом уныло исчез.

Мария Ивановна осталась в одиночестве и с тоской поняла, что и сегодня ей поесть не придется.

От этой мысли она стала вести себя еще вызывающей и даже двух прохожих дергала за рукава, недвусмысленно намекая на свою легкомысленность, но все было бесполезным.

И так бы оно все и завершилось, но тут от Дома культуры появился ее коллега — учитель русского языка и литературы Николай Михайлович Кунжуткин. Среди учителей он считался зажиточным, ведь он был местным и мать у него жила в Бугаевке, держала гусей, уток и даже трех поросят, которых Кунжуткины рассчитывали зарезать ближе к Новому году. Сам Николай Михайлович был неженатым и Марии Ивановне нравился. Она застыдилась и стала одевать кофточку. Кунжуткин тоже покраснел, однако подошел к коллеге, вступившей на неправедный и греховный путь. Глядя в сторону, он негромко спросил:

— Как же так, Маша? Как же так?

— А вот так, — растерянно и оттого грубо сказала Мария Ивановна.

Она стояла перед Кунжуткиным, раскрасневшаяся от гнева и стыда, и до того от этого похорошевшая, что Николай Михайлович тихо спросил:

— И сколько?

— Пятьдесят, — сказала Мария Ивановна. Но тут же застыдилась и шепотом добавила: — Рублей...

Сказала и разозлилась на себя, а потом цинично подумала: «И пусть! Не заработаю, так хоть удовольствие получу!»

— Тогда пойдем, — вздохнув, сказал Кунжуткин.

Оказавшись у Кунжуткина дома, Мария Ивановна с робким интересом огляделась, пытаясь обнаружить ложе любви.

— Садись, — сказал Кунжуткин, покопался в серванте и достал оттуда пятьдесят рублей.

Мария Ивановна почувствовала, что уши ее обугливаются. Она закусила губу и спрятала деньги в свой пустой кошелек.

Кунжуткин ушел в соседнюю комнату и вернулся оттуда с тяжелой кипой тетрадей.

— Всякий труд должен быть оплачен, — сказал он. — Проверяй, Маша, ты ведь еще и филолог!

С тех пор так и повелось. Днем Мария Ивановна бесплатно трудилась в школе, а по вечерам при необходимости помогала проверять Кунжуткину сочинения и изложения полуграмотных бугаевских учащихся за твердые пятьдесят рублей.

Что сказать? Не зря говорят, что совместный труд сближает людей. Через полгода, когда преподавателям Бугаевской средней школы все-таки выплатили зарплату, Николай Михайлович Кунжуткин появился у Марии Ивановны в черном костюме и белой сорочке. Положив перед ней всю свою зарплату, Николай Михайлович тихо сказал:

— Что уж там... Такое дело, Машенька, давай уж жить вместе.

Так еще одной российской семьей, богатой если не любовью, так хотя бы взаимоуважением, стало на белом свете больше.

И это закономерно — даже у печальных сказок всегда счастливый конец. На то они все-таки и сказки.

Царицын, 25 июня 2002 года.

СОЧИНЕНИЕ ВОВЫ СОРОКИНА

Вова Сорокин целое лето отдыхал в деревне и вернулся откуда полный впечатлений. Поэтому когда учительница, которую традиционно звали Марией Ивановной, предложила несколько тем для сочинений, Вова выбрал свободную тему о летних каникулах. Писать о собачке Муму и немом Герасиме ему было скучно, Короленко в его душе отклика не вызвал. Рассказ о каникулах мог показать учительнице, насколько далеко Вова ушел в своем духовном развитии.

«Деревня, куда меня родители привезли на лето, называлась Пеньково, — задумчиво покусывая кончик ручки, начал Вова. — Она очень красива и живописно располагалась вдоль реки.

Первое, что я встретил в деревне, были коровы. Вот странно, они совсем не похожи на маму, только глаза у них такие же большие и печальные. У настоящих коров четыре ноги и хвост, они постоянно жуют траву. Мама тоже постоянно жует жвачку, но все-таки они отличаются друг от друга. Еще одно отличие — коровы не красят губ и не подводят ресницы. И им очень трудно ходить на высоких каблуках, да и недешево это — любой корове требуется сразу две пары туфель. “Надо указать на это папе при возвращении,” — подумал я. Потом я увидел козла. Он стоял у скамеечки, на которой мужики грызли семечки и курили, и выпрашивал у мужиков сигарету. Получив сигарету, он сразу же ее съедал. И опять меня ждало настоящее открытие — мама была неправа, и козлы совершенно не похожи на папу. У папы бородка круглая, а у козлов острым клинышком. У козлов есть рога, а у папы вместо них обширная лысина. Совершенно непонятно, почему мама в его отсутствие говорит соседкам, что она удивляется, как папа с такими рогами в дверь проходит. Нет у него рогов! У козлов есть, а у папы нету! Я сразу отметил, что маме надо указать на ее ошибку.

Уже через неделю я обнаружил, что бабки в городе и бабки в деревне совершенно не похожи. Бабки в городе — это деньги, их надо рубить. Папа постоянно говорит, что ему, чтобы прокормить семью, надо каждый день рубить бабки. Когда я увидел деревенских бабок, то сразу подумал, как тяжело папе, как он нравственно страдает, занимаясь рубкой. Деревенские бабки — старенькие женщины, которые вечерами лузгают семечки на скамейках перед домами. Когда я представляю, как папа с окровавленным топором подкрадывается к ним, мне становится страшно — и за бабок и за папу. Деревенских бабок рубить нельзя, за это могут посадить в тюрьму. А за городских почему-то платят деньги. Это меня очень удивило. Я решил при возвращении расспросить папу подробнее — каких именно бабок он рубит, сколько ему за это платят и много ли бабок на его боевом счету.

Капуста в деревне совсем не похожа на городскую. У нас это американские деньги с изображением их президента, их еще называют баксами, а в деревне — круглые шары, растущие на грядках, которые режут в суп или просто квасят в бочках.

Люди в деревне встают очень рано.

Они выгоняют на улицу коров и козлов, а там за них отвечает пастух. Это вроде нашего мэра, только мэр никого не может вытянуть кнутом, а этот — запросто!

Многие в деревне занимаются наукой. Даже наш дядя Коля, который нигде не работает, увлекается химией. У него есть специальный аппарат — бидон с впаянной в него трубкой. Он в него заливает что-то мутное и желтое, а вытекает прозрачная жидкость, которая резко пахнет и горит голубым огнем. Таких химиков в деревне очень много. Вечерами они ходят друг к другу с трехлитровыми банками и спорят, у кого жидкость прозрачнее и лучше горит. Сравнивают они эту жидкость, разливая в стаканы, и пьют. Этот процесс у них тоже называется “квасить”, хотя капусту они едят уже готовую. В конкурсе побеждает тот, с чьей банки теряют сознание и падают под стол. Лучше всего такие падения получаются у дяди Пети. Правда он и выпивает много. Называют они себя “самогонщиками”, хотя в гонках никакого участия не принимают.