Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 101

Одноглазая Нанэ уже подоила кобылицу и сейчас стояла, выжидающе глядя на Челеба, с жестяной банкой с молоком в сухих темных руках. Банка была от белого американского солидола, такого жирного и сладкого, что вместо масла его намазывали на хлеб прошлую

зиму. Теперь осталась лишь пустая банка, которую использовали для хозяйственных нужд. Челеб взял у старухи желтую жестяную посудину, залез на сиденье брички, сунув под покров полога молоко и терпеливо дождался, пока не полегчает. Гость сыто взохнул, издал легкий ухающий звук  и Челеб забрал у него опустевшую банку. Отдал банку повеселевшей Нанэ, посидел немного, ожидая, не выскажет ли Гость каких-нибудь желаний, и, как обычно, не дождался. Махнул рукой, чтобы залили в поставленную на попа бочку воды из пруда, пошел дальше, зная, что подростки дело сделают, а в кибитку заглядывать не станут, чтобы не ослепнуть.

Подошел Мамэн, поскрипывая сапогами. Звук был неприятным, словно Мамэн на протезах ходил.

— Смазал бы сапоги, — посоветовал Челеб.

— Богатая деревня, — пропуская его слова мимо ушей, сказал Мамэн, — Дома черепицей крыты, в хлевах поросята визжат. Словно войны не было.

— Как же, богатая, — не сдержался Челеб. — Разве сам не видишь, кроме милиционера и не приходил никто? Мужиков-то здесь почти не осталось. Да и детворы почти нет, иначе давно бы камнями кидались. Не скоро они оправятся. Много людей здесь смерть забрала. А что до черепицы, так то прошлое богатство. Видишь, черепица темная, на многих крышах даже потрескалась, а менять ее некому. Свежие хаты чаканом крыты.

— Так сделаем скамейку? — спросил Мамэн.

— Нет, — сказал Мамэн. — Отсюда на юг пойдем. Не будем здесь делать скамейку, не будем никого обижать.

— Так задержимся, заработаем — не умом, так руками, — предложил Мамэн.

—Ададэвэс, ададэвэс, амэбархала. Атаси, атаси амэчоррорэ{15}, — пропел Челеб негромко, тронул седеющие усы, пошел прочь, чувствуя спиной недоумевающий взгляд Мамэна.

Что он мог еще сказать, самому хотелось остаться, размять руки в работе, потискать уставших от военного лихолетья и послевоенного одиночества русских женщин, но что-то уже поднимало, звало в дорогу. Челеб Оглы понимал, что табор будет недоволен — после долгой дороги, после двух границ это было первое хорошее место. И подали хорошо — женщины уже хвастались собранным в деревне, весело и задорно переругиваясь и тряся юбками. Да и мужчинам хотелось размять спины после тряских извилистых степных дорог. А о детях и говорить нечего — пронзительно визжа, хохоча и осыпая друг друга насмешками, они возились в траве. Бегали по влажному жирному берегу пруда и кидали камнями в плавающих у камышей уток.

В пруду никто не купался.

Виданное ли дело, чтобы истинный конокрад в воду ступил?

Всю жизнь кочуют близ рек, озер и прудов, а в воду палец не сунут. Боятся, что панытко хвостатый, бэнг{16} рогатый в колдобину затянет. А про мытое белье и говорить не приходится. Конокрады смеются над тем, что местные жители повсюду рубахи и постели в реке купают. Они ведь как оденут рубаху, так и носят ее до клочков на плечах. Конокраду кажется, что постирает он рубаху — счастье с себя смоет.

Как и ожидал Челеб, весть о том, что табору с места сниматься, восприняли с неудовольствием. Людей понять было можно, только настроились на отдых после утомительной дороги, только прошлись по деревне и в приценке и взглядах, а тут вдруг опять трогаться в путь. Только одноглазая Нанэ понимающе кивнула, да Знатка стала успокаивать людской ропот, да детвора продолжала бегать по берегу — в молодости видишь открытым весь мир и не боишься долгой дороги, потому что всегда кажется: за ближайшим поворотом —удача, за плавным изгибом холмов — сытая жизнь, за линией синего горизонта — богатство и табуны бесхозных копей.

К вечеру появился совсем нежданный визитер.

Невысокий и коренастый, он, казалось, был сделан из куска крепкого дерева, которое уже ссохлось, но продолжало сопротивляться времени и едкой кислоте жизни, которая пробует человека, пока не оставляет от него жалкого старика. Видно было, что странствиями его жизнь тоже не обделила — виски были серебряными, глаза усталыми, под драным пиджаком морская рубаха в полоску, на костяшках правой руки синие буквы, неразборчивые от времени.

Пришел в табор, опытным глазом нашел хозяина, подошел и присел рядом на корточки уверенно, словно всю жизнь так сидел и стула с табуретом нс знал.

— Далеко кочуете? — деловито спросил он.

— Солнце покажет, — уклончиво отозвался Челеб. — Ищешь попутчиков?

— Мне бы до Азова с вами дойти, — сказал человек, не глядя на Челеба.

Оглы таких знал, такие люди с властью в ссоре, не любит их власть и милиция не любит. И никто таких людей не любит, хотя и попадаются среди них сильные натуры, похожие на настоящих цыган.

— Ром ли ев?{17} — спросил подошедший Мамэн. Постоянно он рядом с Челебом крутился, не иначе мечталось ему кнут из ослабевших рук своего хозяина принять.

— Гаджо{18}, — не оборачиваясь, сказал Челеб. — Открой глаза!

— Наспхандэпэ гаджо{19} — остерег Мамэн. — Не видишь разве, что это за... волк?

И правильно сделал, очень правильно головой своей подумал, усами лишний раз не пошевелил, чтобы слово неосторожное выронить. Человек, который сидел перед ними, относился к той породе людей, которые птиц не любят, потому что в каждой птице им мерещится хвост петуха. Такие люди безжалостны к болтуну, не думающему о весе своих слов. А слова должны взвешиваться на хороших весах и измеряться на вес старых добрых николаевских рублей.

— Так что? — поинтересовался человек, нервно сжимая пальцы руки, на которой синела наколка. — Дойду я с вашим табором до Азова?

Спокойно спросил, словно и не слышал слов Мамэна. Правильно себя вел чужак, одному человеку в таборе принадлежит слово, остальные способны лишь делать шум. Но отвечать по существу Челеб Оглы не спешил.

— Завтра приходи, — сказал он просителю. — Когда решение примем.

Он умышленно сказал про себя во множественном числе. Хотелось увидеть, сообразит ли о том гаджо, или на самом деле решит, что решение в таборе принимается в спорах. Только глупый человек мог подумать, что в принятии решений участвуют женщины или кто-то другой. Решения принимает один человек, и глупец тот, кто думает иначе.

Вот и Мамэн, наверное, все-таки был глупым человеком.

Иначе с чего бы ему приходить вечером к Челебу и заводить совсем ненужный разговор?

— Останемся, Челеб! — сказал Мамэн. — Чего бить бабки лошадям, до осени еще далеко.

— Не нам полевой закон менять, — Челеб смотрел на небо.

Звездное небо было чистое. Белой лентой среди россыпи звезд вилась Большая дорога, чуть в стороне пятью звездочками обозначились Шатры, изогнулся в броске Дикий жеребец, повисла, выгнув гибкий хребет, Черная Мэумытка, на севере рядом с горизонтом распустила волосы Беглянка, чуть в стороне от нее вился неровно Звездный кнут, все небеса были в тайных знаках, зовущих в дорогу. Даже щербатая луна, что желтой лепешкой висела на закопченной небесной сковороде под властным Хозяином, и та словно бы покачивалась утвердительно: «Пора... пора... пора...» — в такт крикам деревенского козодоя, что летал сейчас над крышами домов и ждал с нетерпением, когда хозяева коров улягутся спать.

— Все он, — с неожиданной злобой сказал Мамэн и посмотрел на кибитку, в котором как раз заворочалось что-то грузное и неповоротливое. — Зачем он нам? У табора своя дорога, пусть и он ищет свою.