Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 42

— Что я выбрал? — не понял его.

Впрочем, этих буддистов вообще понять невозможно, у них что ни слово, то метафора.

Старик посмотрел на меня серьезно и провел крючковатым пальцем по карте. Линии на бумаге дрогнули и я был готов поклясться, что шевельнулись, подстраиваясь под движение его пальца.

— Ты выбрал место, где тебя нет, — сказал он, и голос его становился все тише и тише с каждым словом. — Эта фанза — не дом, это след на перекрестке. Очередная иллюзия. Он построен не из глины и соломы, его вообще нет. Каждый камень в нем — чья-то не дожитая жизнь. Если ты не пройдешь дальше, твоя жизнь станет одним из кирпичиков в этом кане, в этой фанзе, или соломинкой в этой циновке.

Медальон на моей груди жил своей жизнью. Я снова чувствовал тепло, позабытое за эти годы. Повернул его камнем к собеседнику и вдруг будто открылось второе зрение: за спиной старика вместо стены мерцала пространственная линза. За ней кто-то разговаривал, я слышал неразборчивую речь, слышал плеск воды, слышал пение птиц.

— Все правильно, — старик покачал совершенно лысой головой. — Ты увидел свой след. Тот, который оставил когда-то. Иди по нему. Назад возвращаются по своим следам.

Я встал и, не обращая внимания на монахов — молодого и старого — шагнул в марево линзы.

На этот раз переход был спокойным, я оказался вроде бы в мире, но в то же время вне его. Трамвай, мое тело, крик кондуктора:

— Человеку плохо. Вася, тормози! Скорую вызывайте! Да отойдите, не толпитесь, дайте воздуха человеку!

Дальше я увидел мои похороны, на которых были те, с кем вот недавно отмечал мой выход на пенсию. Слова говорили хорошие, впрочем, о мертвых всегда либо хорошо, либо никак. Меня никто не видел, кто-то из моих бывших коллег прошел совсем рядом, кто-то прошел сквозь меня…

Крест на могиле, за ним — мерцание линзы. Жутковато, но я ступил на свою свежую могилу и шагнул в белесый, мерцающий туман.

Вышел в Хмелевке, дом Марфы, повзрослевшая Настя выходит замуж за Ваську Сутрапьяного. Тут же суетится Марфа, стоит довольный Никифор. Братья Насти живы и здоровы. Я тоже тут — в старой одежонке, рядом Волчок. Он единственный, кто меня почуял, тихо зарычал, не зло, а скорее для порядка. Жених с невестой входят в церковь, Васька уже принял на грудь, идет, пошатываясь и блаженно улыбается…

За церковью — линза. Шагнул и вышел из марева в Санкт-Петербурге.Я в этом мире с Елизаветой Рябушинской, с нами выводок из пяти детишек разного возраста. Няньки, гувернантки, прислуга — дом полная чаша.

— Мой друг, надо еще денег, — говорит Рябушинская безапелляционным тоном. — Приедет товарищ, ему необходимо передать чек на тысячу рублей. Чек сделайте на предъявителя. Это необходимо для Дела! Не вздумайте возражать, я не потерплю никаких возражений, — и Рябушинская манерно взяла со стола фарфоровую чашку и отхлебнула глоток чая.

Тот Федор, что был в этом мире, обреченно вздохнув, процитировал Чернышевского:

— Друг мой, друг мой, раньше я вас любил, а теперь уважаю…

Я снова увидел открывшийся проход между мирами и не стал задерживаться — этот вариант моей жизни мне очень не понравился.

Дальше разные варианты моей жизни мелькали как слайды: я на каторге с Бокием на соседних нарах; я взрываюсь вместе с Рябушинской во время изготовления бомбы; я со старым Рукавишниковым на приеме у Николая второго; я во время первой мировой на фронте — вольноопределяющимся; я в Красной Армии, на коне, с шашкой наголо; я в ЧК, допрашиваю Василия Рукавишникова…

В какой момент рядом снова оказался Джалама, я даже не понял. Он просто шел чуть позади и монотонно, фоном, говорил:

— Вера — это первый шаг на пути, который по сути тайна. Твоя вера — это и путь, и одновременно то, как идти по этому пути… За верой следует озарение, оно бережет тебя от потери почвы под ногами. И пока не исчерпается стремление, ты не придешь к цели…

Я обернулся, схватил его за грудки. Оранжевая ткань затрещала, расползаясь в моих руках. Джалама исчез, и я какое-то время просто смотрел на клочок ткани в руке. Что он там говорил про почву под ногами? Нагнулся, набрал в горсть земли — жирная, черная, на такой урожай будет знатный. Я смял землю в комок, потом растер и высыпал с ладони. В голове вдруг возник образ и появилось четкое понимание: я знаю, как вернуться к Насте! К своей Насте…

Следующая линза — и я снова у фанзы, в ней снова старый Джалама.

— Видел? — спросил он меня.

Я не стал отвечать, просто кивнул.

— Понял? — уточнил он.

Я снова кивнул, слова сейчас были бы лишними.

Старик подал мне чашу, наполненную темной жидкостью, такой же, какую осушил Джалама, только шагнув в первую линзу. Я не спешил принять её.

— Это память фанзы. Ты увидишь все следы, что оставлены здесь. Тебе надо выбрать один. Тот, кто пьет из этой чаши, не сможет вернуться к людям по собственному выбору. Хочешь остаться собой — ставь чашу на место.

Я выпил, под горловое пение старика.Жидкость была теплой, чуть вязкой, пахла горькими травами. Последний глоток — и мир вокруг начал таять. Стены фанзы, кан, старик в оранжевой одежде, все это разлетелось на тысячи осколков, закружилось вокруг меня. Я закрыл глаза, удерживая в голове один-единственный образ — черную березу на берегу ручья возле Потеряевского рудника. Представлял, что стою возле неё, приложив руки к шершавому стволу, потом обнимаю старое дерево, прижимаюсь к коре щекой…

Очнулся возле березы. Рядом шумел ручей, горы показались мне такими родными! Слышались голоса с поселка при руднике, стук инструментов, ржание лошадей. Где-то закричал петух.

— Дядька, уйди, это моя береза! — услышал я сердитый детский голос.

Обернулся: передо мной стояла серьезная девочка лет шести. Она была одета в платье с вышивкой по вороту, на шее бусы, волосы пышные, белые, собраны в пышный хвост. На топнула босой ногой и повторила:

— Это мое место!

Яотступил на пару шагов от ствола. Девочка зашла за березу и пропала.

Дежавю… Это уже со мной было! Я обошел березу — девочка пропала.

— Маруська! — раздался крик.

Через ручей пробирался Анисим, постаревший, но бодрый и сердитый.

— Кому сказал. Маруська, мать домой зовет! — закричал он, поскользнулся на мокром камне, едва не упал в воду, но, чертыхнувшись, выбрался на наш берег.

— Я Мрия, — донеслось откуда-то из кроны дерева. — Меня так отец назвал.

Глава 22

Анисим шел, задрав голову вверх, высматривал девочку в кроне. На меня он глянул раз всего, просто скользнул взглядом. Но, посмотрев второй раз, заголосил:

— Батющки… Хозяин! Федор Владимирович! — он перекрестился, будто увидел призрак.

На его лице читалось такое недоверие, что я рассмеялся. Он перекрестился еще раз, зажмурился, снова открыл глаза и быстро-быстро заговорил:

— Живой! Живой, благодетель вы наш! Наконец-то вы вернулся! — он волновался, перепрыгивал с «Ты» на «Вы».

Приказчик взмахнул руками, откинулся назад, нога все-таки соскользнула с камня. Он попытался удержать равновесие, но не смог, навернулся с бережка — плашмя упал в воду. Из кроны дерева донесся детский смех.

— Вот дурной ты дядька Анисим был, дурным и остался, — сказала девочка откуда-то сверху.

— Мрия, слезай, — попросил её. — Знакомиться будем.

— А кто ты такой, чтобы я с тобой знакомилась? — тут же «прилетело» в ответ.

— Подозреваю, что твой отец, — ответил непослухе.

— Подозревает он, фи, — ответила девочка. — Когда точно знать будешь, тогда и приходи.

Я улыбнулся. Девочка мне решительно нравилась.

Анисим начал вставать, но снова поскользнулся, снова упал. Я шагнул к нему, подал руку, помог вылезти из ручья.

— Что-то ты раскабанел, Анисим? — сказал я, заметив, что он порядком располнел с нашей последней встречи.

— Барин, так вас шесть лет не было, мы уж и заупокойную заказывать хотели, да Настя не дала, сказала, живой Федя, — всхлипнул он раз, другой и заплакал — навзрыд.