Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 39

— Если баня нужна, сейчас скажу, чтобы растопили, — он вопросительно смотрел на нас.

— Нет, уважаемый, водой у колодца обольемся, дорожную пыль сбить, и хватит, — отказался я.

— Ну как знаете, хозяин — барин, — ответил мужик.

— Или баба с возу — кобыле легче? — пошутил я.

— А это вы, барин, как хотите, так думайте, — серьезно сказал он. — постель на лавках, лежанка свободна. Кроме вас постояльцев сегодня нет. Ужин соберут сейчас бабы. Жена да дочки, — и он, поклонившись пошел по двору в хозяйский дом.

Ужинать плотно вредно, но я отдал должное галушкам с салом. Не самое популярное блюдо в Рудном Алтае, хотя — переселенцев с Украины здесь много.

Утром встал чуть свет и растолкал Кузьму.

— Что? Где? — он вращал совершенно безумными глазами. — Федор, сон видел дурной. Тебя во сне видел, будто стоишь ты рядом, молодой — вот как сейчас. А я бы старый старик. И ты бы так удивляешься, мол, только неделя прошла, а я бы возражаю. Говорю, мол какая неделя, вся жизнь прошла, пока тебя не было. А за твоей спиной бы черти хохочут…

Он встал, зачерпнул ковш воды, припал к нему и жадно прихлебывая, выпил. Вода лилась по подбородку, по груди, но Кузьма не обращал внимания. Остатки он вылил на ладонь и плеснул в лицо.

— Как с гуся вода, так с раба Божьего худоба, — проговорил он «шепоток»

я хмыкнул. Эти «шепотки» были своего рода оберегами на все случаи жизни.

— Приснится же жуть всякая, — усмехнулся Кузьма. — Ночь схлынула, и сон с ней. А тебе что снилось?

Я пожал плечами.

— Не помню, вроде совсем без снов спал, — ответил ему.

Завтракали быстро, из своих запасов. Ничего особенного — репчатый лук, сало, хлеб.

— Ну что, Кузьма,

Нам повезло, паром только подошел.

— Ну что, Кузьма, долго прощаться не будем, — я пожал парню руку, обнял его, похлопал по плечу. — Атаману привет передавай. И отцу своему с братьями.

— Что-то боязно мне тебя одного отпускать, Федор, — казак смотрел на меня с сомнением. — Может, с тобой поехать? Назад вернусь с твоим Обручевым.

— Давай дурью не майся, не маленький, до Чугучака от Зайсана я быстро доберусь, — возразил ему.

— Ну, как знаете, барин, — снова перешел на «Вы» и нарочито деревенский тон Кузьма.

Обиделся, и совершенно зря. Я достал портмоне, отсчитал несколько купюр и протянул ему.

— Да ладно, еще и денег заплатишь? Федор, мы ж с тобой друзья! — воскликнул Кузьма, отступив на шаг.

— Дурью не майся, — я даже рассердился. — Дружба дружбой, а услуга должна быть оплачена.

— Убери, примета плохая, — младший Черных даже отступил на шаг. — вот вернешься целым и невредимым, там если захочешь отблагодарить, отказываться не стану. А сейчас не надо, пути не будет — ни тебе, ни мне.

— Ну тогда прощай, Кузьма, не поминай лихом, — сказал я.

— И снова не дело говоришь, — скривился казак. — До скорой встречи, Федор. А ты так прощаешься, будто навсегда расстаемся. Даст Бог, свидимся еще. Может, я все-таки с тобой?

Я вздохнул. Попутчик на этом отрезке пути мне точно был не нужен, и как это объяснить доброму, смелому парню?

— Возвращайся, Кузьма. Мне действительно ничего не грозит, — сказал ему с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

Взял своего жеребца под уздцы и повел его по сходням. Он упирался, бил копытом, но я шепнул ему: «Давай, брат, не позорься», — и похлопал по шее, успокаивая.

Народу на пароме достаточно. Крестьяне, сорвавшиеся с насиженного места в поисках лучшей доли, несколько прилично одетых господ, у самого борта, на тюках сидела пожилая китаянка с ребенком. Мальчуган лет трех жевал лепешку и с любопытством таращил на меня глаза. Тут же, неподалеку расположились двое дунган в узорчатых халатах, торговцы. Вокруг них кожаные мешки с товаром, клетки с курами и другой домашней птицей, тут же стоял сонный ослик.

Я привязал жеребца к стойке, встал рядом, поглаживая его по холке. Лошадь успокоилась, но при каждом скрипе поводила ушами. Китаянка что-то сказала ребенку, показав на меня пальцем. Мальчишка засмеялся. Я улыбнулся ему в ответ.

Одна из кур вдруг вырвалась из клетки и, махая крыльями, заметалась по палубе. Дунгане загалдели, принялись ловить, истошно заорал осел. Мой жеребец шарахнулся, я едва удержал его за узду. Торговцы, наконец, поймали беглянку, один из них ловко накинул на курицу халат, сгреб кудахчущий комок и засеменил к клетке. Наконец, все успокоилось.

Берег приближался, не слишком быстро, но, наконец, паром стукнулся бортом о пристань. Я первым ступил на берег, вскочил в седло. Три дня пути — и я в Чугучаке. Надеюсь, экспедиция Обручева еще там, и не придется догонять их в степи.

Чугучак — небольшой приграничный город со смешанным китайско-казахско-монгольским населением. Русские тоже здесь жили, но их было немного, в соотношении с остальным населением. Но здесь находилось консульство Российской Империи и, насколько я знал, консул был большим другом Обручева.

Обручев и его люди заняли большую китайскую фанзу. В соседней расположились немцы. Обручева я заметил издалека, подскакал ближе, спешился.

— Федор! — воскликнул он. — Наконец-то! Мы уже завтра собирались выступать, думал, не дождемся тебя. Мало ли, вдруг планы изменились.

— Все в порядке, Владимир Афанасьевич, успел, — ответил ему. — Но с вами не поеду, планы действительно изменились.

— Давай поторопимся, ты как раз к обеду поспел, — и он направился к фанзе.

— Фердинанд Егорович передал вам для меня бумаги, собственно, я только из-за них приехал, — напомнил ему.

— Да-да, проходи в дом… — он посмотрел на фанзу и скривился. — Прости Господи, домом такое назвать, язык не поворачивается! Я сейчас.

Я прошел к дому. Китайская фанза — весьма своеобразное жилище. Построена из самана — сырцового кирпича, на глинобитном фундаменте. Крыша двускатная, крытая черепицей, хотя фанзы победнее были покрыты камышом, а то и соломой. Края крыши сильно выходили за пределы стен и поддерживались колоннами, защищая стены от размывания дождями. Узкие, маленькие окошки располагались высоко от земли, ближе к крыше и были затянуты промасленной бумагой.

Вокруг — мазаный забор, за которым угадывались очертания хлевов. Тут же колодец с журавлем, небольшая постройка, кажется, что-то вроде летней кухни. Все здесь было пригнано, притерто к земле, будто и дом, и сараи за долгие годы пустили корни.

Слышалось ржание лошадей, рев осла, закричал петух.

Я вошел во внутрь. Первое. Что меня встретило — темнота, особенно густая, после яркого солнца. Но уже через минуту глаза привыкли и я осмотрелся.

Воздух густой, горьковатый. В комнате пахнет сухими травами, которые разложены по углам, и кунжутным маслом. Этот запах въелся в стены, в циновки, мне даже показалось, что моя одежда тоже вмиг пропиталась им.

Основное пространство фанзы занимал кан — огромная, во всю стену, лежанка из обожженной глины. На кане — грубые циновки из тростника, поверх разбросаны стеганые одеяла, тюфяки и подушки разных размеров. Перед каном — маленький резной столик черного цвета. На нем чайник — высокий, с длинным носиком, рядом пирамидка небольших мисочек — пиалы.

Ни шкафов, ни сундуков у стен, только ниши, прикрытые занавесками. Тут же на стенах развешаны свитки пейзажами: туманные пики, бамбук, кривые сосны. И, как главная святыня, своего рода «красный угол» — маленькая полка, на которой стоит бронзовая курительница. От неё поднимается едва заметная струйка дыма. Рядом — свитки с иероглифами.

В противоположном углу жаровня с тлеющими углями.

В стене напротив, за занавеской, вход во вторую комнату.

Я подошел к кану и уже хотел сесть, как из-за занавески раздался истошный визг. На миг показалось, что визжит поросенок, но тут же высоким мужским голосом кто-то закричал:

— Нихт! Убирайт этот поганый тварь! Она меня отравляйт!

Я метнулся туда, едва не сорвав занавеску, прикрывающую вход, и замер на пороге, не зная, как реагировать: толстенький круглолицый человечек взобрался с ногами на лежанку и истошно визжал.