Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 46

— Сотник пешего № 8 Черноморского батальона Данильченко. Редчайшей храбрости человек. Десятки ночных поисков. Своя пластунская команда.

Я уже был в курсе, что черноморские батальоны — это не одни пластуны. Пластуны — это команда из 60 человек, входившая в состав пешего батальона. Специальные пластунские батальоны появятся позже.

Что не меняло сути: в нашем распоряжении есть эффективный армейский спецназ, и грешно им не воспользоваться на полную катушку.

Но одно дело — забраться в ближайший тыл союзной армии и подорвать пороховые склады, и совсем другое — глубокий рейд через многочисленные патрули в узловую точку всей интендантской службы англичан и турецкого корпуса, в Балаклаву.

Почему-то был уверен, что пластуны справятся — проникнут и набедокурят. По-взрослому.

Но что у нас с отходом? Не бросать же героев.

Вера верою, а тайна тайною.

Поманил за собой Липранди-старшего, накинув шинель.

Вышли на длинный балкон адмиральской каюты, и под завывание ветра, вроде как без свидетелей, Иван Петрович, как куратор операции, доложил план в подробностях:

— Предусмотрена атака свежими кавалерийскими частями в стык между позициями французов и англичан, прикрывающих Балаклаву с севера и востока. Отвлечем внимание, и казаки постараются вырваться через английский лагерь, по-над береговой линией. Если не получится, пойдут в обход горы Кастрон.

Страшно за пластунов. Нелегкая им достанется работенка.

— Что у нас с английскими шпионами? Не помешают?

Контрразведчик потупил глаза.

— Писарь Яковлев убит. Не доглядел, виноват.

— Как⁈

— На Корабельной стороне. Вытащили его туда на встречу. А там стрелок. Хотел обставить, как случайность, мол, руля залетная. Да мы не дали. Однако ж взять его не получилось. Ушел. Полагаю, это был капитан Спенсер. Отомстил за провал. По последним сведениям отбыл на родину, как несправившийся.

— Кто вместо него?

— Некий Чарльз Роберт Каттли, бывший английский вице-консул в Керчи. Лично подчиняется лорду Раглану. Полностью засекречен.

— И?

— Задумал я одну хитрую комбинацию. С офицерами-перебежчиками. Есть шанс ввести своего человека в Bureau de Renseignements Militairies.

— Это что за зверь?

— Французская военная разведка. При генерале Канробере.

— Не совсем понял. Ты хочешь через этого Каттли внедрить агента к французам?

— Да! — не без гордости ответил Липранди. — Если перебежит два офицера, то один достанется англичанам, а вторым они поделятся с «красноногими».

Хмм, «красноногие» — это, надо понимать, из-за бордовых брюк, столь любимых френчами. Смешно придумали. Как и назвав «рыжими» британцев.

Богат люд русский на игру в слова. Отражение пассионарности? Не затухает Божья искра в моем народе, и живой язык тому доказательство.

— Оба офицера станут двойными агентами?

— Нет, что вы, государь. Это так не сработает. Главным будет капитан Роберт Ходасевич, поляк, который уже давно готовит побег. А вот его напарник, прапорщик фон Реймер… Он и сообщил о планах Ходасевича.

— Так, все! Давай пока без подробностей. Ваши шпионские игры — это, конечно, здорово, но меня больше интересует рейд на Балаклаву.

— А как же порт в Камышевой бухте? Его нам не надо взрывать? — обиделся Липранди.

— Ты уже на такое готов замахнуться⁈

— Да есть кое-какие идейки, — многообещающе сообщил генерал.

Я почесал лысину (давно выбросил парик, не до него).

— Давай-ка пока французов сильно не плющить. Не стоит рубить репутацию Канробера. Ему на смену скоро пожалует генерал Жан-Жак Пелисье, тот еще мясник. Его прозвали Душителем после того, как алжирцев выкуривал дымом из пещер. С ним мы точно не договоримся. Но если его взорвать в Камышевой…

Перед глазами замелькали соблазнительно-волнующие картинки, как в самой охраняемом порту французов на воздух взлетает фрегат с новым французским командующим. Или как он сходит на берег предчувствии пира в лучшем ресторане Камьеш, а вместо редких деликатесов крымской земли ловит свинцовую пулю в сердце. Или…

— Одного генерала стереть — много ума не нужно. Разве устранением Пелисье выиграем кампанию? Да только скажите, государь, и мы живота не пожалеем.

Хороший вопрос. Не поспоришь.

Личный фактор — это о-го-го. Он мораль поднимает и может помешать будущим конструктивным переговорам, если французскую армию возглавит Душитель. Мечтающий о бульваре Севастополь в Париже и славе победителя русских.

Можно его устранить?

Еще как можно! Этот мир не знаком с методами героя-разведчика Кузнецова. Мне, кстати, недурно подумать о личной охране. Списочек-то обиженных растет.

— Иван Петрович! С французами надо тонко сыграть. По грани пройти. Чтоб и национальное чувство не задеть, и мысль посеять — а не пора ли нам пора, выйти с Крыма, со двора?

Липранди мою мысль понял с ходу, младший брат не так быстро просек бы.

— Вы не верите в победу в открытом сражении с французами, а потому готовы им создать золотой мост.

— Что-то в этом роде, — подтвердил я догадку генерала. — Крымская война не несет Франции никаких дивидендов кроме возбуждения национального чувства. Если Наполеон III рассчитывает на возвращение гегемонии Парижа, он глубоко заблуждается. И я жду, когда галлы опомнятся и зададутся вопросом: почему на полях сражений гибнут лишь они?

— Что наглядно подтверждают остатки английского интервенционного корпуса, который мы так последовательно дрючили и уже практически вычеркнули из формулы, — подхватил глава нашей военной разведки. — И если сегодня ночью все выгорит, –он усмехнулся получившейся игре слов, — сможем лицезреть погребальный костер британской армии.

— Как сегодня? — вспыхнул я, чувствуя, как обдало внутренним жаром застывшее на сыром ветру лицо.

— А вас не уведомили? — удивился генерал.

— Видимо, не посчитали нужным.

— Наверное Лабынцев испугался сглазить. Он суеверен.

— Едем в наблюдательный пункт!

— Государь…

Липранди-старший выглядел крайне смущенным, что за ним раньше не водилось.

— Получается, я Ивана Михайловича подставил. Нехорошо, — мямлил он, теребя пуговицу на мундире. — Да и зачем сейчас ехать, что мы там увидим? Хорошо если под утро…

— Едем! — я был непреклонен.

Вернувшись в каюту, накинулся с упреками на Нахимова.

Оказалось, он тоже не был в курсе. Знал лишь в общих чертах о предстоящей операции. И вслед за Липранди-старшим, попытался меня отговорить от поездки на Сапун-гору, откуда хоть что-то можно разглядеть.

На все уговоры я не поддался. Лишь согласился выдвинуться попозже. И завалил Нахимова вопросами о состоянии обороны.

Павел Степанович меня порадовал сообщением о своем приказе по гарнизону Севастополя, который издал в первый же день своего назначения начальником всей обороны. О категорическом требовании укрываться в блиндажах при обстрелах. И о том, чтобы не палили из ружей бестолку.

— Много разгильдяйства, — честно признал он. — И гибнут порой почем зря, и порох тратят нецелесообразно.

Я слушал его внимательно, поддакивал, вставлял поощрительные реплики, но глаза сами собой все время косили на наклонные окна каюты, на догорающий в небе закат.

Время шло — медленно, очень медленно.

Еле дождался предложенного Липранди часа.

Наконец, выдвинулись.

На гору поднимались в кромешной темноте, луна скрылась за тучами, да еще дождик начал накрапывать. Эта весенняя морось не только осложнила дорогу, но и могла помешать поджогу. Займется ли огнем влажная парусина?

Липранди ничего ответить не мог. Лишь указал, что такая погода на руку диверсантам.

Наблюдательный пункт, где раньше была моя палатка, совершенно переменился, как и бывший лагерь де Ласи. Все перепахано, перекопано, грязь непролазная, воронки от снарядов.