Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 36

Там образовалась давка. Скатывающиеся вниз пехотинцы столкнулись с подходящим резервом. И в эту кучу-малу полетели гранаты.

Удивительное открытие: русская армия имела на вооружении ручные гранаты, но их применение оставляло желать лучшего. Они были только у саперов и в крепостных арсеналах. Их использовали при отражении штурмов и, как подсказал Лабынцев, на Кавказе, при атаках аулов, когда требовалось выбить горцев, забаррикадировавшихся в саклях.

У моряков нашлась тысяча с хвостиком стеклянных абордажных гранат, переданных на бастионы. По моему приказу, столько же быстро изготовили из чугунных шаров, снабженных терочным взрывателем. Ими вооружили штурмовые группы. Вот они и пригодились.

Еще одним открытием для меня — просто ошеломляющим — стала новость, что полки наступали без знамен или в лучшем случае несли их в зачехленном виде. Нет, понятно, что знамена не потащишь в ночную вылазку. Но в Инкерманском бою? Так боялись их лишиться?

Чего ж тогда удивляться, что полки запаниковали? Бросили своих раненых? Каков поп, таков и приход.

Я приказал, чтобы наступающие войска не только несли знамена, но и чтобы их сопровождали оркестры. В точном соответствии с заповедями Наполеона. И по примеру генерала Скобелева. И там, где в этом будет смысл. Например, сегодня днем, когда 12-я дивизия выступит на Сапун-гору с Федюхиных высот. Все — для подъема боевого духа!

А вот другой мой приказ — решение довольно спорное, способное серьезно изменить отчасти джентльменские правила ведения боевых действий.

Дело в том, что «захвати пленного» — превратилось в своего рода игру, которой грешили обе стороны. Наши даже придумали особые веревки с крюками, которыми цепляли во время ночных вылазок зазевавшихся часовых или проверяющих траншеи офицеров («лягушатники» этим очень возмущались). А в бою часто случалось, что несколько человек набрасывались на одного, и все — лишь для того, чтобы утащить в плен.

— Пленных не брать, — предупредил я Хрущева с Хрулевым, когда напутствовал перед боем. — Если сдаются добровольно, то черт с ними. А специально тратить на это время…

— Так на награду расчет. Мы за пленного солдат рублем награждаем.

— Не о грошах нужно думать, а о том, как голову сохранить и победить. В общем, ну их, этих пленных. Так и передайте своим полкам.

Жестко? История меня осудит?

Разбираться с этим будем потом. Да и имидж Николая у мирового общественного мнения сложился и хуже уже не станет. Жандарм Европы, тиран и деспот, нарушитель мира. Или еще круче — Икар, падающий в Чёрное море, «снежный колосс»…

Не знаю, что повлияло — мои решения или редкое воодушевление, но полки наступали с огоньком. Ночной бой — страшный, бесконечная череда одиночных схваток, когда не знаешь, где свои, а где чужие. Однако удалявшийся в сторону Сапун-горы грохот барабанов подсказывал, что дело идет на лад.

Через час после начала схватки за недостроенный редут заговорили французские и английские пушки. Огненные букеты начали раскрываться гораздо дальше, чем были наши позиции около Троицкой балки. Это красочно-смертоносное зрелище подсказало мне, что глубокий фланговый охват Хрулева увенчался успехом, что колонны Майрана уничтожены и бой смещается к отрогам Сапун-горы.

— Генерал-лейтенант Липранди начал выдвижение резервов за Килен-балку, — доложил мне флигель-адъютант, прискакавший из штаба.

Несколько часов прошли в томительной неизвестности.

Первые лучи солнца еще не окрасили небо над Сапун-горой, но небо на востоке постепенно светлело. Килен-балкские высоты очерчивались все четче и четче.

Рассвет открыл страшную картину.

— Бойня! Натуральная бойня, — вырвалось у стояшего рядом со мной сына Николая, рассмотревшего в подзорную трубы завалы тел на открытых участках.

А что он хотел?

Бой кипел не затихая всю ночь. Яростный и — победоносный. Русские знамена уже виднелись на заваленных телами батареях французов — на линии, за которой начиналась зона ответственности англичан.

Но все только начиналось. Восемь тысяч озверевших русских медведей вырвали хвост галльскому петуху и шли рвать пасть британскому льву.

Глава 14

Насчет вырванного французского хвоста я погорячился.

Боске! Непоколебимый Боске! Он не мог так просто стерпеть унижение и потери пяти батальонов. И захваченных на позициях пушек.

Храбр как Боске. Так о нем говорили в Париже. А у нас бытовало «храбр как Граббе». По крайней мере до тех пор, пока этот самый Граббе в 39-м не угробил половину войска при штурме аула Ахульго в мясных штурмах.

Теперь пришел черед мясного штурма по-французски. Артиллерия, особенно британцев с гребня Сапун-горы, стреляла вяленько — сказывалась нехватка пороха. Так что только пуля и штык. Вперед, сыны Франции!

Боске быстро стягивал резервы.

Небо над бухтами еще окрашивалось россыпью звезд, а на востоке уже розовели вершины Сапун-горы. Но ее подножие по-прежнему скрывал непроницаемый мрак.

В многочисленных низинах, овражках и ущельях наступала, похрустывая морозной коркой от инея, русская пехота, почти незаметная сверху.

Передовые отряды французов то откатывались назад, то бросались в штыки, откидывали противника и снова пятились, уступая превосходящим силам. Прицельному огню из штуцеров мешали заросли кустарников и, что существенно важнее, недостаток света и клубящийся туман. Палили наугад.

Русские не захватили 1-ю параллель целиком. Лишь прорвали несколько участков и там закреплялись. Ворочали тяжеленные чурбаки по плечо с вбитыми в них фальконетами, чтобы огрызнуться картечью, если французы полезут. Перекидывали мешки с землей, чтобы укрепить траншеи с тыла. Ждали подхода своей артиллерии. Но она задерживалась.

Перед ними возвышались Суздальские высоты — место, где в октябре погибли тысячи русских и британцев. Оттуда надвигалась темная масса, бряцающая сталью, издававшая шепотки, кашель, проклятья.

— Это зуавы, — послышались тревожные возгласы.

Еще недавно атакующий вал русских захлестнул неглубокие окопы, укрепленные плетенками из лозняка, и обрушился на оставшихся без пехоты артиллеристов. Те отбивались чем попало — саблями, банниками, шестами, камнями, голыми руками. Их перекололи быстро — за две-три минуты.

И вот пришел час расплаты.

— Пли!

Вверх по склону полетел рой свинцовых «приветов».

Темная масса ответила стонами и руганью. Все отчетливее зашевелилась, как огромный слизень, сползающий с склона, и вскоре в сумерках проступили густые шеренги, а следом и мелкие детали — кепи, башлыки, серо-синие шинели, красные брюки. Не шаровары! Это были не зуавы, а линейная пехота.

— Пли!

Русский залп почти в упор вызвал короткое замешательство, но порыв он не удержал. Колонна наступающих перекатилась через траншею, почти не заметив сопротивления, под торжествующие крики понеслась дальше, подобно горному селю, уперлась в подходившие резервные русские полки, и…

Ее встретил ураганный огонь. Смертоносный.

Русские ружья стреляли недалеко и плохо. Их часто сравнивали со стреляющей палкой. Но на близкой дистанции опытный солдат, привыкший к своему оружию, заботившийся о нем, понимая, что от этого зависит его жизнь, стрелял не хуже «алжирцев», победителей берберов.

Убитые и раненые французы валились пачками, устилая землю в два-три ряда. Уцелевшие, побросав оружие, бросились наутек.

Барабаны забили атаку.

Пришел черед русских торжествовать. Выставив штыки вперед они бросились в сторону 1-й параллели, где столкнулись со свежими шеренгами линейцев.

И все повернулось вспять.

И снова повторилось.

Полтавцы против линейных батальонов. Кременчугцы и волынцы против зуавов. Прилив-отлив, вперед-назад. Час, другой…