Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 27

Этот Кузьма был предан адмиралу до фанатизма, ловил каждое слово и часто выполнял роль порученца. А уж как блестели скромные комнаты — ни пылинки, ни соринки, медяшка надраена, полы натерты. Одним словом — флотский порядок.

Вестовой быстро притащил небольшой самовар, чашки, сахар, баранки, матросские сухари и кусок кулебяки, прикрытый полотенцем. Хотел выставить и бутылку рома, но Нахимов предостерегающе показал глазами: убери!

— Скромно у меня с разносолами, — оправдываясь, вымолвил адмирал. — Не треплю роскоши и излишеств.

— Все нормально. Я и сам такой, ты знаешь. Смотрю, дом не пострадал во время октябрьской бомбардировки, — порадовался я за адмирала.

— Думаю под раненых его отдать. Редко здесь бываю. Чаще ночую в 4-м флотском экипаже, где мой штаб.

— Тоже уцелел?

— Сам город не особо зацепило, больше досталось оборонительной линии. Там же погиб мой друг Володя Корнилов, — безэмоционально рассказывал Нахимов. — Густой черный дым застилал горизонт, а земля тряслась как при извержении вулкана. Помпеи уничтожил пепел, а нам достался чугун. Ядра летели так плотно, что сталкивались в воздухе, а на землю ложились как галька у линии прибоя, с трудом найдя свободное место.

— То есть кварталам не досталось? — уточнил я.

— Залетало и туда, — вздохнул адмирал. — На Большой Миллионной бомбами побило крыши и стены, а что уцелело, солдаты с моего разрешений растащили. На обустройство землянок.

Я понимающе закачал головой:

— Тут ты целиком прав. Если отстоим крепость, дома восстановим.

— Отстоим! — уверенно заявил Нахимов. — Костьми лягу, но Севастополь не отдам. Я уже в склепе место себе приказал приготовить — рядом с Корниловым.

У меня по спине пробежали мурашки.

Адмирал не соврал, все так и есть. Одного он не знал: могила вот-вот достанется другому. Истомину. Которого я собирался вытащить из Севастополя.

Пришлось пальцем погрозить.

— Странные у тебя методы поднимать обороняющимся настроение.

— Пусть все знают, что меня даже мертвым отсюда не убрать, — насупился адмирал. — А что, нужно было, как Менщиков, приказать пушки заклепать? Ведь десятки попортили после Альмы. До сих пор на берегу бухты валяются.

— Правда? — заинтересовался я. — Вот и дашь свою оценку действиям светлейшего, когда в судной комиссии его дело будешь рассматривать.

Я коротко ввел адмирала в суть происходящего, в мои последние решения. И про арест Меншикова, и про планы нового сражения.

В его глазах разгоралась надежда, сперва робкая, потом все более смелая. К столь резким переменам он отнесся с воодушевлением.

Но непросто ему было быстро переломить себя. Он, человек огромной внутренней силы, каждый день рисковал жизнью, объезжая редуты в парадной форме, как положено по Морскому Уставу. Отказывался надевать солдатскую шинель, как будто себя уже приговорил и каждый новый прожитый день считал за подарок.

— Нет, Павел Степанович, ты мне эти мысли брось. Место он себе в склепе приготовил. Кто флот будет поднимать после войны?

Нахимов коротко доложил обстановку.

Союзники, не решившись на штурм после Инкермана, приступили к планомерной осаде. Действовали четко по учебнику. Возводили все ближе и ближе к нашим позициями ложементы, размещая в них стрелков. От них зигзагами пробивали апроши, чтобы возвести новую линию траншей.

Копали и минные галереи. Одну такую уничтожили буквально на днях благодаря противоминным работам.

К удивлению интервентов, Нахимов ответил активной окопной войной. Линии обороны крепости постоянно росли вширь. На угрожаемых направлениях появлялись наши траншеи и люнеты, и часто такое движение навстречу противнику завершалось кровопролитными схватками с участием нескольких полков. А мелкие вылазки охотников случались каждую ночь.

Активничали одни французы. Британцы отсиживались на своих позициях. Время от времени их застигали спящими в траншеях. И перебежчиков от них хватало.

— Если сейчас бить крепко, то только по «англичанке», — согласился со мной Нахимов, вызвав у меня усмешку.

Ха-ха, англичанка! Интересно, не из-за килтов ли шотландских гвардейцев солдатская молва так окрестила гордых подданных королевы Виктории?

— Мы с Иваном Михайловичем, хотели бы посмотреть на позиции этой дамы, — кивнул на Лабынцева, вызвав у него смешок.

— Исключено! — замотал головой угрюмо-сосредоточенный Нахимов, не поддержав шутки. — Это очень опасно. Пусть даже сейчас артиллерийские дуэли свелись к минимуму, но штуцерники садят постоянно. Мне не хочется войти в историю как адмирал, который, не успев получить новые эполеты, допустил гибель верховного вождя.

Я настаивал, Нахимов как мог отбивался. Постоянно ссылался на обстоятельства гибели Корнилова. Его постоянные перемещения между батареями привели в итоге к трагедии.

— Будто ты сам на месте сидишь, — сердился я.

— Из трёх способов действовать на подчиненных — наградами, страхом и примером — последний есть вернейший. Да и служба у меня такая, Ваше Величество, жизнью рисковать. А ваша — страной править.

— Не забывай, адмирал, я тоже военный!

Нахимов всплеснул руками, изменяя своей выдержке.

— Да что там говорить, вам даже на Южной стороне оставаться опасно, не говоря уже о Корабельной. Французы вздумали пускать по городу ракеты. Одна такая, навроде чугунного цилиндра с хвостовиком на конце, размером в человеческий рост, недавно пропахала мостовую неподалеку отсюда и оставила яму аршина в два с половиной. Нет, я решительно не могу вам дать своего согласия, государь.

В глазах адмирала светилось упорство и затаенная досада — мало у меня забот, еще ты, царь-батюшка, свалился на мою голову.

Наш спор разрешился неожиданным образом. С Малахова кургана, из Корниловского бастиона, прибыл ординарец контр-адмирала Владимира Ивановича Истомина с сообщением о кратковременном перемирии, предложенным от союзников.

— Бывает такое, — подтвердил Нахимов. — Сейчас обе стороны выставят белые флаги, парламентеры по сигналу горна съедутся на ничейной полосе, тогда и узнаем, что от нас хотят. Обычно интересуются судьбой офицеров, захваченных ночью. Или письма от пленных забирают. Как-то раз адмирал Лайонс прислал Истомину английского сыру…

Павел Степанович не угадал. Все оказалось куда интереснее. Любезность противника простерлась дальше продуктовой посылки.

Лично прибывший Истомин, до крайности утомленный, но сохранивший безупречную выправку, с георгиевским крестом на шее и безупречном мундире, несмотря на то, что с позиций, доложил:

— Лорд Раглан и французский командующий Канробер передают свою благодарность вашему величеству за подаренное им счастье увидеть его на поле боя. Припадая к вашим ногам, просят извинить их за дерзость. Они готовы остановить любые обстрелы до первой звезды, чтобы император российский мог без опаски посетить позиции своих войск.

«Ишь, аристократы, — хмыкнул я. — Хотя у французских генералов „голубой“ крови день с огнем не сыщешь. Выскочки, поднявшиеся на государственном перевороте Луи-Наполеона, и кровожадные мясники, годами вырезавшие алжирцев».

— Это ловушка, — нахмурился Нахимов.

Истомин был с ним полностью согласен и также не скрывал тревоги.

— Передайте мое согласие и благодарность. Пусть уведомят союзников, что отрадно столкнутся с проявлением подлинного рыцарства в наш испорченный век, — попросил я Истомина под негодующее ворчание адмирала. — Только сам задержись, будет лучше, если вестовой отвезет наш ответ.

Нахимов немедленно отправил Кузьму на Корниловский бастион.

Владимир Иванович нервно одернул мундир. Его рано полысевшая голова склонилась в предчувствии неприятностей.

— Итак, контр-адмирал, сегодня заканчивается твоя вахта бессменного часового Малахова кургана, — ошарашил я контр-адмирала.