Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 25

В половине пятого пополудни с кораблей союзной эскадры были сброшены лодки. Они, как и ожидал Хрулев, устремились к пустынной Сакской косе. Там, на узкой песчаной полосе, зажатой озером и морем, не было ничего, кроме песчаных дюн, прибрежных гряд, редких кустарников и топкой соленой грязи.

Большой десантный отряд разделился. Одна часть выступила в сторону Евпатории на выручку французам. А другая отправилась в сторону сакских грязелечебниц.

Первому отряду не повезло. Не успел он вырваться с косы, как на него обрушилась картечь, бомбы и гранаты из полсотни орудий. Солдат в красных фесках буквально смело. Воды озера, розово-малинового цвета летом, покраснели до срока.

Укрыться негде, бежать некуда. Вскоре берег покрылся множеством трупов и разбросанных в беспорядке ружей с длинными штыками.

«К великому моему удивлению, — писал Хрулев, — мы ждали турок, а явились египтяне. Что забыли они на далеких от их родины крымских берегах? Они нашли здесь только смерть, и одним из погибших оказался их командир, генерал-лейтенант Селим-паша Фатхи».

Второй отряд, целиком из турок, шел под предводительством правой руки Омер-паши, поляка Антонина Илийского, известного у османов как Ибрагим-паша. Его людям повезло больше. Когда турки увидели построившуюся уступами русскую кавалерию за узким дефиле между сакскими озерами, они сочли за благо ретироваться под защиту батареи «Анри». Погрузились обратно на лодки и отплыли к своим транспортам.

Больше попыток десанта 28-го января не предпринималось.

К вечеру французы в таможне запросили переговоры. У них не осталось ни одного целого солдата. Их капитан Пейн получил тяжелейшую контузию и был отпущен на корабль со своими людьми при условии, что французы снимут орудийную прислугу с «Анри».

Они согласились.

Группа казаков смогла ночью пробраться на батарею и подожгла все, что осталось от могучего линкора.

29-го и 30-го эскадра продолжала обстрел города, и одновременно транспорты корпуса Омер-паши двинулись на юг.

Хрулев рассудил здраво: город не удержать, а помешать высадки турок у него сил хватит. По этой причине он посчитал, что сражение можно считать законченным.

«Ласкаю себя надеждой, — писал генерал в заключение, — что доблестные действия вверенного мне отряда заслужат императорскую благодарность».

Что сказать! Красавчик, Степан Александрович! В очередной раз показал себя с самой лучшей стороны и заслуживает высокой награды.

— Кто-то может мне подсказать, какой орден заслужил генерал-лейтенант Хрулев за столь выдающуюся победу? — обернулся я к свите, складывая рапорт.

— Как минимум, Владимира 2-й степени, — подсказал барон Остен-Сакен. — В Штабе писари мигом все организуют.

Ох уж этот штаб!

Ожидал я совсем иного, а не одноэтажного барака из восьми комнат — хранилища столов, стульев и служебного несоответствия.

Перед главным входом переминались с ноги на ногу казаки-посыльные. Рядом громоздилась нечем не укрытая большая куча подарков от разных благотворителей с корпией и теплыми вещами.

В главной комнате, где сидели офицеры, писари и топографы, в углу установили маленький литографический станок для печати войсковых диспозиций, а пол устилали кипы бумаг. И вряд ли в них кто-то мог сориентироваться. Разве что русоволосый писарь, позвавший на коленях в поисках нужного документа. При моем появлении он чуть не распластался на бумажном мусоре, решив притвориться ветошью.

В другой комнате стоял часовой. Он охранял денежный ящик и груду штуцеров и нарезных винтовок, собранных на полях сражений.

— Зачем они здесь? — заинтригованно удивился я.

— А куда их девать? — наивно спросил дежурный офицер.

— Наверное, своим застрельщикам раздать.

— Как можно воевать чужим оружием⁈

— Ты сейчас пошутил? — уставился я на офицера.

Он отвел глаза, и стало понятно, что говорил вполне искренне.

Как же все запущено!

— Где посыльный от Хрулева?

— Я здесь, государь!

Ко мне подошел флигель-адъютант Волков в накинутой на плечи солдатской шинели, такой вызывающе-неуместной здесь, среди штабных в белых перчатках. Из-под нее выглядывал сильно изгвазданный пороховыми следами мундир, а серебряный аксельбант держался на честном слове.

Волков состоял при моей Главной квартире, а не служил в конкретном полку. Поэтому и аксельбант носил серебряный, а не золотой. И очень переживал за свой вид, хорошо зная, что Николай очень строго относился к требованиям порядка и дисциплины и мог здорово осерчать за мелкие упущения с формой.

— Не переживай, полковник. Вижу, что из боя. Чем в отряде занимался?

— Возглавлял штаб.

— Полагаю, что этим не ограничилось, — кивнул я на полковничий мундир. — Вперед полез?

Волков виновато опустил голову. Его длинные казацкие усы уныло повисли.

— Получишь золотое оружие за храбрость. Что Степан Александрович просил передать на словах?

— Во-первых, свою глубочайшую благодарность за столь тонкие подсказки. Мне собственно только и пришлось, что на диспозицию их переложить и командирам колонн раздать.

— Не скромничай! Последующий бой с десантом я вам не расписывал. С артиллерийской засадой — это вы мощно придумали. Что еще?

Волков приблизился почти вплотную и, понизив голос, сообщил:

— Генерал Хрулев запрашивает: что ему делать? Возвращаться в Севастополь или пытаться удержать Евпаторию? От Перекопа в направлении города следует легион имени вашего Императорского Величества в составе двух батальонов из греков-добровольцев и 3-го батальон Алексопольского 31-го егерского пехотного полка. Этих сил хватит, чтобы не дать противнику снова закрепиться в Евпатории силами десанта с военных кораблей, но явно недостаточно, чтобы воевать с Омер-пашой. Правда он, судя по всему, отправился в сторону Балаклавы.

Я задумался.

Победа Хрулева и отступление 20 тысяч турок с египтянами — или сколько их там осталось — к Балаклаве серьезно меняли все расклады. С одной стороны, меня не могла не беспокоить столь большая прибавка к армии союзников под Севастополем. А с другой — такая прорыва войск на время забьет балаклавскую бухту, помешает разгрузке других транспортов и, что еще важнее, станет дополнительной нагрузкой на провиантские службы. Англичане с французами пока живут впроголодь, а тут еще столько голодный ртов!

Я оглянулся на Лабынцева. Он с оттенком брезгливости рассматривал штабные порядки и прислушивался к моему разговору с флигель-адъютантом.

— Иван Михайлович! Ты о том же думаешь, что и я?

— Как же я могу прочесть ваши мысли, государь? — притворно удивился генерал. — Но полагаю, у союзников сейчас прибавится проблем. И в свете наших планов нахожу крайне разумным возвращение Евпаторийского отряда в Севастополь.

— Я хочу отправиться на Южную сторону, и своими глазами посмотреть, что происходит.

— Ваше величество! — хором заголосила вся свита. — Это очень опасно. А что если еще одна бомбардировка? Как в октябре, когда погиб Корнилов?

— Это не обсуждается! Я еду!

Глава 10

Помню, меня поразила одна деталь в самом начале «Севастопольских рассказов» Льва Толстого. Полусгнивший труп лошади неподалеку от пристани на Северной стороне.

Я, когда это прочел, задал себе законный вопрос: почему никому не было дела до санитарного состояния ближайшего тыла? Здесь, на Северной стороне, боевых действий пока нет, идет разгрузка-погрузка — та ежедневная пахота, без которой другой берег пропадет. Неужели сложно навести порядок? Где хваленые «немцы» Николая с их орднунгом?

И вот извольте! Тот самый лошадиный труп. Или другой, но не суть. Мы на него наткнулись, когда отправились к причалу адмиральской яхты, и моя лошадь занервничала, заплясала в черной жижи.

— Три ковша грязи сапогами черпнешь, пока до пристани доберешься, — послышался недовольный голос от большой палатки с гордой надписью «Одесская гостиница».