Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 2

— Распорядись, голубчик, — милостиво ему кивнул и рявкнул флигель-адъютанту. — Домой!

В ту же секунду меня накрыла паника. Нет доступа к памяти императора! «Винчестер» не открывался!

Что делать? Как быть?

Все планы под угрозой! Они расписаны буквально по часам, есть жесткий график, выбиться из которого означает крах всему!

А я даже не знаю, с кем только что говорил. И как зовут флигель-адъютанта, провожающего меня к двери.

Наш уход спровоцировал нечто вроде мини-шторма. Толпа, держась в почтительном отдалении, устремилась за мной, перетекая из зала в зал. Росла. Мне старались попасться на глаза.

Я шел, никого не замечая. Все время пытаясь как-то разблокировать доступ к файлам памяти. Пробовал и так, и этак. Рождал добрые мысли о жене, о детях, о Зимнем, о фигурках дам, что пытались выставить себя передо мной в выгодном свете…

Ничего. Зеро!

Быть может, всему виной, что мне не импонировала личность Николая, что я изначально испытывал к нему чувства, граничившие с презрением? Цеплялся за провалы и вообще считал, что умри он году этак в 1837-м, вошел бы в историю как лучший император, а не жалкий неудачник?

Сорвал с лица надоевшую маску. Мне подали шинель. Каску с перьями.

Вышел на улицу.

«Был сильный мороз».

Дыханье перехватило студеным воздухом. Одежда на мне явно не по сезону. Хорошо хоть паричок голову под каской греет.

Лосины в обтяжку зимой? Шинель тонкого сукна? Ну уж нет, впредь будем утепляться. Болеть мне никак нельзя.

Подлетели сани. Краснорожий бесстрастный, как сфинкс, кучер, закутанный в шубу мехом наружу, свесился с облучка.

— Куда, государь? Аничков или Зимний?

Я быстро огляделся. Сориентировался. Дом Энгельгардта, Невский, здание благородного собрания.

«Снова посетил я унылый уголок».

Что ж меня так на Пушкина потянуло? Впрочем, понятно. Угол Екатерининского канала. Того самого, где случилось и не случилось рокового взрыва. Когда думаешь о существовании нескольких векторов исторической реальности, ум за разум заходит.

— Зимний!

— Но, залетные!

Сани дернулись. Каска качнулась. В нос шибануло уже привычным лошадиным духом и чуть-чуть кислой овчиной от тулупа кучера. Как его звать-величать?

Понеслись, набирая ход по суетливому, будто и не шла тяжелая война, Невскому проспекту.

Свет от газовых фонарей мягко ложился на заснеженную мостовую. Навстречу скользили экипажи. Из распахивающихся дверей модных заведений доносились смех, музыка, а с тротуаров отрывистые звуки иностранной речи. Ладно французской. Но английской?

До Дворца долетели быстро.

Пользуясь памятью Александра II, прошел через Салтыковский подъезд, машинально кивнув дворцовому гренадеру. Другой охраны кроме инвалидной роты, прозванной «золотой», не было — к этому был готов. И к Нижнему кабинету со спартанской обстановкой на первом этаже — его Александр Николаевич неплохо освоил в эпоху романтических свиданий с дусей.

Навстречу бросился старик-слуга, молодецки соскочив с зеленого дивана в первой комнате малого кабинета. Нет, кажется, не камердинер, а камер-фурьер. Принял шинель и каску.

Как же к тебе обращаться, любезный?

Весь в холодном поту, дрожа от нелепого, совершенно нежданного поворота событий, ворвался в знакомую комнату со сводчатыми потолками. Скользнул взглядом по узкой железной кровати, стоящей поперек комнаты, дивану, картинам в тяжелых рамах. По Андрониковской иконе Божией Матери в стеклянном футляре на темно-зеленой стене, по горящей лампадке.

Зажег спичкой три свечи в стеклянном выдувном колпаке на письменном столе. Уселся, уперевшись локтями в бумаги. Обхватил руками голову.

Что же делать? Как найти ключ?

Взгляд скользнул на стол, будто в надежде обнаружить отрывной листок с паролем, оставленный беспечным пользователем.

Бумаг масса. Но без подсказки.

Сразу на ум пришел Милютинский рассказ, как Николай Павлович вникал в каждую мелочь военной службы, умудряясь раздавать приказы батальонам.

Батальонам!

Сколько их было в России, не счесть!

И они получали приказы от императора — часто в тот момент, когда выполнить их не было никакой возможности.

Эта дурацкая мелочная опека, стремление командовать всем и вся в итоге нагромоздили невероятную кучу несуразностей, бардака, безответственности, что разгрести ее в одиночку невозможно.

Мне — невозможно! В роли императора!

Абсурд?

Нет. Как устранить все, что понаварочено за тридцать лет⁈ Приказ верховного начальника может отменить его смерть. Чудится мне, что Россия вздохнула с облегчением, когда император умер.

Достал!

Именно поэтому я и придумал свой план.

Не менять Россию, освобождать крестьян, вводить либеральные законы и разгонять шоблу воров и лжецов. Во время войны? Когда мы терпим поражение? Безумие.

Есть лишь один выход. Почти невыполнимый. Крохотный шанс.

Разгромить союзников в Крыму, пользуясь своим послезнанием. Реализованной возможностью оценить понедельно ситуацию на фронте с высоты, так сказать, птичьего полета, все тонкие места обороны союзников под Севастополем.

Диванный стратег подготовился. Любителя натаскал тренер самой высшей лиги. Осталось посмотреть, что из этого выйдет.

А тут такой афронт с самого начала.

На календаре ожидаемая дата — 18 января, четверг. Время не ждет, часики тикают, в Крым плывут корабли с пополнениями для союзников, провизией, боеприпасами, и задержка смерти подобна.

Пальцы, оторвавшись от висков, бездумно коснулись небольшого конверта. Он лежал отдельно и выделялся на фоне серо-синих папок и бумаг на официальных бланках военного министерства.

Завещание? Вроде того, что нашел на столе Александра II, в котором содержалась просьба к наследнику, как распорядиться деньгами для княгини Юрьевской?

Вытащил листок. Неподписанное письмо.

Вчитался, чувствуя, как глаза лезут на лоб. Крайне неожиданно. Автор обращался к императору, но каким тоном!

'После маленькой неудачи вы достигли успеха. Вы устроили дело, как вам было угодно, не поссорившись с Францией и при одобрении Англии. Почему вы на этом не остановились?

Все, что сделано вами после, было неудачно. Вы имели вид, как бы вы желали большего, чем говорили сами; вы не делали того, что хотели; вы зашли вскоре далее, чем желали; вы соединили всю Европу против вас и толкнули Турцию в объятия Европы. Зачем?

Я еще раз не понимаю. Я бы понял, если бы я видел в вас решимость поставить крупную и последнюю ставку и, несмотря на риск, захватить Константинополь.

Но так как я ее не вижу, то продолжаю думать, что для вас важно лишь достигнуть скорого окончания положения, которое имеет троякие последствия: оно изолирует вас в Европе, оно соединяет Европу против вас, оно все более и более ставит Турцию под охрану европейского концерта.

Вы можете сойти с дурного пути, хотя и не без некоторой временной неприятности, но также и без особо серьезного вреда для вашей национальной политики и для ее будущего. География и естественное течение дел дают вам в турецком вопросе силу и преимущества, которых ничто не может у вас похитить.

Зачем призывать на себя бурю, когда достаточно предоставить течь воде?'

Нетрудно догадаться, что письмо было написано в 1853-м, что прозвучало предупреждение о грядущей катастрофе. Но не успел я об этом подумать, еще раз перечесть фразу «зачем призывать на себя бурю», как словно прорвало плотину — память Николая I открылась!

Ключом оказалось глубочайшее чувство вины, которое он испытывал. Вины и стыда за то, что подвел Россию.

Что ж, вполне объяснимо. Император называл себя — без всякого ерничества — «каторжником на троне». Этаким Сизифом, толкающим и толкающим камень в гору. И вот этот камень сорвался и вот-вот развалится, раздавив того, кто стронул его с места.