Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан - Страница 6

Разговор с мертвым революционером (1990)

Ты очень рано понял, что тебе нравятся парни. Когда дада сказал, что всех гомосеков надо связать и изнасиловать ножом, ты опустил взгляд на свои тапочки и больше никогда не смотрел ему в лицо.

Быть может, настанет время, когда гомосексуалы будут целоваться на улицах, вместе брать ипотеку и умирать друг у друга в объятиях. Но не на твоем веку. На твоем веку встречаются в темноте с незнакомцем и расходятся навсегда. Или крутят тайные романы, а когда те заканчиваются, не позволяют себе страдать. Или поступают радикально: находят девушку, живут с ней под одной крышей, а спят в другой комнате с сыном хозяина дома.

— Вы пришли на митинг ДВП. Попросили меня попозировать с флагом. Потом попытались поцеловать. Через неделю убрали первую группу моих товарищей. А через месяц убрали меня.

Медленно, с болью ты вспоминаешь случившееся. В Шри-Ланке 1980-х «убрать» тебя могло правительство, анархисты из ДВП, «Тигры»-сепаратисты, индийские миротворцы — в зависимости от того, в какой провинции ты живешь и как выглядишь.

— Идемте за этими крысами.

Сена ведет тебя на крышу белого фургона. Черные мешки для мусора — его плащ с капюшоном — скреплены изолентой, в отличие от тех, в которые завернули труп Сены, часть его плавает в озере Бейра, часть лежит в фургоне. Ты не знаешь наверняка, откуда у него эти отметины на щиколотках, но догадываешься. Ты смотришь на свои ноги и видишь кожаную сандалию: ее привезли из Мадраса и продали в Джафне.

Белый фургон «мицубиси-делика» трогается с места. Сзади сидят Балал и Котту, они ополоснулись из шланга, переоделись в баньяны[19]. Коробки с мясом в задней части фургона уже пованивают. Отбивные, бифштексы и вырезка, некогда бывшие плотью твоей и двух других жертв. Такое ощущение, будто часть достали из холодильника.

Водитель — юный солдатик, он горбится над рулем и бормочет себе под нос:

— Кто-то со мной разговаривает, но не эти двое и не я сам с собой. Кто же тогда?

На нем полковничья форма, но выражение лица смущенное, как у испуганного студента. Вместо ноги — протез, он держит его на сиденье, руку занес над переключателем передач. Сена что-то шепчет парнишке на ухо и с улыбкой поворачивается к тебе.

— Если вы мне поможете, я научу вас, как шептать живым. — Он надевает капюшон, откидывается на сиденье.

— Ты вроде рассказывал мне, как я умер, — отвечаешь ты, хоть и не уверен, что хочешь это знать.

Парнишка-водитель нервно оглядывается, будто слышит что-то, чего не слышишь ты. Он переключает передачу, фургон дергается дважды.

— Сэра схватили в клубе центра искусств, или куда там ходят богатые понная. Сэра сунули в фургон, избили трубой. Посадили на цепь в комнате, заваленной дерьмом мертвецов.

Сена поднимает руку: там, где некогда были ногти, ныне кровавые струпья.

— Быть может, когда вы пришли в себя, над вами склонился человек в маске и задал вам вопросы: «Вы из ДВП?» Или: «Вы из „Тигров“?» Или: «Вы из иностранной НКО?» Или: «Вы индийский шпион?» В общем, наверняка вас расспрашивали, зачем вы фотографировали и кому посылаете снимки.

Водитель окликает пассажиров:

— Эти лишние трупы, откуда они, а?

— Заткни пасть, Водила, и рули себе. — Балал смотрит на пятна на своих ладонях.

— Мистер Балал, мне противна эта работа.

— Спасибо, что сообщил. Я упомяну об этом в отчете. А теперь езжай.

Тем временем Котту хлопает Балала по плечу и произносит, понизив голос:

— Балал-малли[20], я пожалуюсь боссу.

Он подкручивает усы.

— Какому боссу?

— Большому боссу.

— Большому-пребольшому?

— И ему тоже. Я не боюсь. Требовать от нас работать в таких условиях — верх непрофессионализма.

Сена проплывает перед тобой, кричит тебе в лицо. Ты подносишь к глазу разбитую камеру и снимаешь его на фоне движущихся деревьев.

— Может быть, вам хотелось плюнуть им в лицо и проклясть их детей. Но вы только плакали, дрожали и умоляли. Может быть, вам загоняли гвозди под ногти. Может быть, вы сказали им все, что они хотели услышать. Может, вам засовывали в рот дуло пистолета.

В глазах его слезы, он не удосуживается их вытирать.

— Так было с тобой?

— Так было со всеми нами. Двадцать тысяч в прошлом году. В основном невинные идиоты. Столько не наберется во всем ДВП.

— Я не из ДВП.

— Министр Сайрил Виджератне сказал: «Дюжину ваших за одного нашего». И этот негодяй не шутил. Разве что ошибся в расчетах.

— Убрали двадцать тысяч? Ты сам ошибся в расчетах.

— Я видел трупы.

— Я тоже. Тысяч пять от силы.

— ДВП убила менее трехсот человек. А правительство, чтобы нас раздавить, убило двадцать с лишним тысяч. Если не в два раза больше. Это факты, сэр.

— Правительство убило двадцать с лишним тысяч, — повторяет Водила, услышав разговор за спиной. — К чему убивать дальше? ДВП уничтожена. ТОТИ молчат.

— Заткнись и веди машину, — говорит Балал.

— Если есть жизнь после смерти, там мы заплатим за все, — не унимается водитель.

— Идиот. Нет никакой жизни после смерти, — парирует Котту. — Только это дерьмо.

— Куда мы едем? — спрашивает Водила.

— На перекрестке налево, — отвечает Балал. — И замолчи уже.

— Неплохая идея. Сунуть в рот пистолет, — с этими словами Водила поворачивает руль.

— И какие здесь правила, товарищ Патхирана? — спрашиваешь ты Сену на крыше белого фургона.

— Никаких правил, сэр. Как и там. Вы сами устанавливаете правила.

— Я имею в виду правила передвижения. Можно лететь, куда ветер несет?

— Не совсем, хаму. Вы можете передвигаться только по той территории, где находится ваше тело.

— И всё?

— И еще полететь туда, где произнесут ваше имя. Но ни в Париж, ни на Мальдивы попасть не получится. Если, конечно, туда не перевезут ваш труп.

— Почему именно на Мальдивы?

— Призраки ошибочно принимают это место за рай. Там духов больше, чем скатов на отмелях.

— Но ведь можно лететь, куда дует ветер?

— Да, сэр, это нечто вроде общественного транспорта для мертвых. Я вам покажу.

И он исчезает сквозь крышу фургона. Окликает тебя, ты озираешься. Занялся рассвет, в автобусы набились офисные рабы и школьники, которые, выучившись, тоже станут офисными рабами. И на каждом транспортном средстве висят такие, как ты. Ты окидываешь взглядом пробку и видишь, что на крыше каждой машины сидят духи.

— Маали-сэр. Сюда. Ныряйте.

Ты щипаешь себя, но не чувствуешь ничего. Вероятно, ты спишь. Или у тебя больше нет тела. Или ты спишь, и тебе снится, что у тебя больше нет тела. А значит, ты можешь смело нырнуть сквозь железную крышу движущегося белого фургона. Ты ныряешь в салон. Это все равно что прыгнуть в бассейн, если бы вода отдавала ржавчиной и вдруг оказалась сухой.

— Почему мы не выпали сквозь днище?

— Сэр не слушает. Мы привязаны к нашим телам. И можем лететь с любым ветром, который дует там, где были наши тела.

— Вот как?

— Если вы отдадите концы в Кандане и вас повезут хоронить в Кадуганнаву, вы можете сойти где угодно на дороге в Канди.

— Да, но, если меня пырнут ножом на кухне в Курунегала и закопают в саду, получается, мне и деваться некуда?

Он толкает тебя вглубь салона, к вонючим коробкам с мясом. Встает между Балалом и Котту и ждет. Очень может быть, что когда-то ты попытал счастья с этим дрищом. В последние десять лет ты трахал все, что шевелится, и много такого, что не желало шевелиться. Так говорил ДД, твой сосед по квартире, за бокалом мартини. Насмешка, замаскированная под шутку.

У Бишоп-колледжа фургон наезжает на кочку. Сена глубоко вдыхает — чего-то, явно не воздуха — и одновременно бьет Балала и Котту. Фургон трясет, они стукаются головами. Сена смеется, ты тоже. Даже покойники любят грубые шутки.