Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан - Страница 4

— Он обещал поймать моего убийцу. Тот как раз купил себе дом на мои деньги. Но это другая история.

Люди внизу похожи на муравьев, если бы муравьи были туповаты и неуклюжи. Ты ловишь ветер, мертвый воздух Коломбо овеивает твои ступни.

Голова старика подмигивает тебе из-под локтя.

— Ты верил во что-то?

— Только во всякие глупости.

— Типа рая?

— Порой.

— Я не верю тебе.

Ты пожимаешь плечами.

— Ты, наверное, думал, что загробная жизнь как в рекламе «Эйр Ланка»? Золотистые пляжи, слоны в попонах, сборщики чая улыбаются в объектив?

Прав старик, ты действительно лжешь:

а) ни во что ты не верил,

б) ты его помнишь.

Школьный учитель участвовал в выборах в совет провинции, но родной брат-гангстер заказал его убийство и выиграл выборы. Когда ты фотографировал труп учителя, от лица почти ничего не осталось, но ты все равно узнал его.

— Ты думал, в загробной жизни будет молоко, пальмовый мед и девственницы-минетчицы? Или все-таки тайны, загадки и вопросы, которых не следует задавать?

— А знаете, почему заблудшие так мечтают о девственницах? — Ты повторяешь одну из глупых теорий ДД и торопишься пошутить: — Потому что, даже если вы в постели не очень, девственнице сравнить не с кем.

Ветер несет тебя в вихре над парапетами и крышами автобусов. У мира размытые контуры, краски там, где их быть не должно, и призраки повсюду, куда ни глянь. Фигура в черном скользнула над гладью озера Бейра и приземлилась, точно ворона, на камень у входа в храм. На камне вырезан слон, преследующий корову, а та гонится за павлином по кругу времен. Мусорные пакеты хлопают, будто крылья, по резному бетону. Фигура остановилась, сложив руки на груди, и не сводит с тебя глаз. Делает жест, который тебе непонятен.

Твой спутник-старик наблюдает за тем, как ты рассматриваешь парня в черном. Ставит свою голову на ключицу. Фигура в плаще поворачивается к вам спиной и летит к берегу озера. Янтарные искры рассвета превращают поверхность озера в зеркало. Изогнутые ветви и офисные здания любуются своим отражением в водной ряби.

Старик вздыхает.

— А может, ты представлял себе загробную жизнь как комнату пыток? Где чувствуешь себя мирным жителем между бомбами государства и минами «Тигров»? Где тебя словно избивают палками за твою фамилию? Ад вокруг и действует в эту самую минуту, когда мы с тобой разговариваем.

Он ставит голову на плечо, поворачивает ее, как перископ.

— Я-то, конечно, не верю ни во что. Ни в ту загробную жизнь, что есть, ни в ту, которой никогда не было. С чего бы ей быть? Почему не может быть ничего? В небытии смысла куда больше, чем в раю, перерождении или когда ты снова и снова проживаешь одно и то же унылое говно. — Он наклоняет к тебе голову. — Чего я не ожидал, так этой кровищи.

— Кто этот парень в плаще?

— Коммуняка из ДВП. Умер, а все равно болтает о революции. Очередной убитый убийца. Не разговаривай с ним. Иди ищи свой Свет и убирайся отсюда, пока можешь. Мне тоже следовало так поступить.

Мертвый атеист смотрит на озеро Бейра, точно размышляет о загробной жизни и обо всем, чего не успел.

— Что вы делали тысячу лун?

— Обошел все святилища, смотрел, как люди молятся.

— Зачем?

— Люблю поглазеть на дураков.

— Неплохо.

— Семь лун пролетят быстрее, чем ты думаешь, — говорит старик. — Не ходи ты за ним, и он от тебя отстанет. Если останешься здесь, тебе будет нечего делать.

Ты наводишь на старика объектив своей камеры, фотографируешь его на фоне озера и восходящего солнца. Голос его улетучивается, как добрые намерения. Ты озираешься, но не видишь ни старика, ни существа в плаще. А видишь только три трупа на берегу грязного озера.

Озеро Бейра

4 декабря 1990 года, во вторник, в четыре с небольшим часа утра двое мужчин в саронгах сбрасывают в озеро Бейра четыре трупа. Мужчины делают это не впервые, и не первый раз пьяными, равно как и в эту пору.

В тот день озеро Бейра смердело так, словно всесильное божество присело над ним на корточки, опорожнило содержимое кишечника, а смыть за собой забыло. Мужчины накачались ворованным араком не только потому, что нервы стали ни к черту после того, как они годами сбрасывали трупы в озеро, и не потому, что их мучила совесть, а потому, что дышать этой вонью на трезвую голову — все равно что обнюхивать писсуар в общественном туалете.

Первое тело было завернуто в мусорные мешки. На трупе куртка-сафари, пять глубоких карманов набиты кирпичами. Выглядел труп стильно: одна сандалия, на шее фотокамера и три цепи. Веревкой из кокоса мужчины привязали кирпичи к торсу; он был весь в синяках. Мужчины считали, будто умеют вязать узлы, хотя не бывали ни в матросах, ни в скаутах.

Они зашвырнули труп в воду — так метают ядро, — и раздался негромкий плеск, неслышный уже за пару шагов. Первая бутылка арака избавила их от брезгливости, вторая лишила мелкой моторики. Едва тело попало в теплую воду, узлы тотчас же развязались, кирпичи канули в черную бездну.

С прочими трупами они проделывают тот же трюк. Один тонет, второй плывет. Ряды каменных будд из озерного храма взирают на плавучий труп без тревоги и любопытства. Мимо трупов снуют вараны, вышедшие искупаться поутру. Речные птицы сварятся из-за того, кто выклюет трупам глаза.

Прежде озеро Бейра было в три раза больше и скрывало любые грехи. На дне его упокоилось многое с тех пор, как португальский купец Лопу де Бриту повернул реку Келани, чтобы помешать королю Виджаябаху, промышлявшему грабежами. Прежде река протекала в Панадуре, к югу от Коломбо, и впадала в озеро Болгода. Но ее захватили голландцы и загнали в каналы. Англичане ее похитили и приспособили к делу. На дне ее гниют трупы торговцев, матросов, проституток, бандитов и мирных жителей. Раз в десятилетие зловонная отрыжка реки окутывает Остров рабов.

— Идиот, — рыгает Балал Аджит. — Почему не приклеил изолентой?

— Я привязал. Ты сам меня торопил. Я не успел приклеить, — отвечает Котту Нихал.

— Эти узлы держатся хуже, чем редда[12] твоей аммы.

— Что ты сказал?

— Что слышал. В том хозяйственном в Навам Мавата продается изолента. Купить ее — пять минут.

— Он был закрыт.

— Так иди и открой его.

— Айо, не могу. Уже просыпаются абхидхеи[13]. Нельзя же с утра пораньше бить священнослужителей.

Балал Аджит снимает футболку, подворачивает саронг. Снова рыгает. Коровий желудок в соусе карри исходит из брюха Балала Аджита, а потом и из горла. Во рту у него опять привкус требухи, маринованной в старом араке.

— Вот почему, Котту-айя, нам с тобой надо было надеть плавки.

Труп уже без рубашки, ребра запали, как разбитый кокос. Ты стараешься не смотреть на раздробленные кости, на куски мяса в бороде, на изуродованное лицо.

Но все равно смотришь. Эти звери тебе знакомы. Они работают в казино, им платят за то, чтобы они срывали злобу на тех, кто сорвал куш, и обирали тех, кого уже и без того обобрало их заведение. Ты не знал, что они еще и мусорщики. Эвфемизмом «куну каарая» обозначают тех, кто избавляется от трупов, на которые не получить свидетельства о смерти. Мусорщик стоит дешевле, чем продажный судья.

После того как Шри-Ланка в 1987 году заключила мирный договор с Индией[14], мусорщики нарасхват. Трупы им поставляли в избытке и правительственные войска, и восточные сепаратисты, и южные анархисты, и северные миротворцы.

Свои прозвища Котту Нихал и Балал Аджит получили в тюрьме Великада, и оба за поварское искусство. Котту Нихал работал на кухне, рубил роти на котту[15]. Он так ловко пронес в тюрьму кухонные приборы, что превратился в торговца оружием. Котту завоевал всеобщее признание тем, что приставлял остро заточенные края мисок с котту к горлу очередного тюремного громилы. Балал Аджит прославился тем, что варил кошек (балала) под соусом карри и обменивал на сигареты.