Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан - Страница 22

— Мы не встречаемся, — говорит Джаки.

— Но ваш двоюродный брат сказал…

— Мой двоюродный брат ни черта не знает, — отрезает Джаки.

— Вам известно, где Маали держит коробку со снимками? — спрашивает Эльза.

— С какими снимками? — спрашивает Джаки.

— Он говорил, она у него под кроватью.

— Значит, там и стоит. Он делает снимки. Он хранит коробки. Иногда он спит на кровати. А почему вы спрашиваете?

— Можно взглянуть?

— Я не понимаю.

Ранчагода подходит к окну, смотрит на бурую траву Голл-Фейс-Грин, океанская зыбь откусывает куски берега.

— Мисс Джаки, у нас есть ордер на обыск.

— Вы узнавали, может, его арестовали? Не полиция, так военные?

— Где комната Маали?

Джаки не отвечает, и Эльза с улыбкой преграждает ей путь, а заместитель суперинтенданта полиции врывается в комнату. Джаки отталкивает Эльзу приемом, которому научилась, занимаясь дзюдо: этот прием она однажды опробовала на тебе с перцовым баллончиком. Джаки входит в комнату — не твою — следом за Ранчагодой. Эльза ругается, потирает руку.

Ты юркаешь в кухню, впускаешь в себя клубящиеся запахи. Здесь пахнет чесноком и кардамоном, а значит, Камала приходила наготовить еды на неделю и по просьбе ДД сделала бирьяни и рис по-турецки с лапшой. Камала приходит по четвергам, следовательно, ты умер два дня назад.

В комнате ДД беспорядок: спортивные повязки на голову, ракетки, кроссовки, коробки с надписью «Стражи Земли, Шри-Ланка». Воняет, как в раздевалке: вот почему ты редко ночевал у ДД. Копы открывают коробки, обнаруживают расследования по свалкам мусора, загрязненным рекам, лесам, расчищенным бульдозерами.

— Это те фотографии? — спрашивает заместитель суперинтенданта Ранчагода.

Эльза присоединяется к поискам. Берет папку с документами по вымирающим леопардам в Яле, потом по свалке в Келании, прямо в черте города.

— Это не его комната, — говорит она.

Копы проходят по коридору в пещеру подростковой тоски, где обитает Джаки. Незваных гостей не смущают плакаты с группами Bauhaus и The Cure. Копы раздергивают шторы, Эльза опускается на колени, заглядывает под кровать. В этой комнате пахнет печалью и пятой «Шанелью».

— Будьте добры, покажите мне ордер на обыск, — требует Джаки. — И не трогайте мои вещи.

Они не обращают на нее внимания и через вашу общую ванную пробираются в пятиугольник, где некогда ночевал ты. Эта комната, в отличие от остальных, голая и пустая. Двуспальная кровать, письменный стол с лампой, шкаф с фотоаппаратами, на стене — три фотографии в рамках. На одной — голод в Сомали, автор снимка — Джеймс Нахтвей; на другой — последние дни Пекина[49], автор — Анри Картье-Брессон; на третьей — массовое убийство полицейских в Баттикалоа, автор — ваш покорный слуга.

Ранчагода ахает, Эльза кивает. На снимке дюжина полицейских стоят на коленях, точно на пятничной молитве в мечети. Фотографию откадрировали в ателье «Фуджи-Кодак» в Тимбиригасьяе, и края окна, из которого ты снял это на телевик, не видны. Дуло АК-47 в правом верхнем углу ты не обрезал, хотя с вершины холма, где ты сидел, того, кто его держал, никак нельзя было поймать в кадр.

На шкафу три рентгеновских снимка в рамках. На одном твоя грудная клетка, у тебя тогда была пневмония, на другом — один из твоих зубов мудрости айсбергом сидит в челюсти. Ты переснял рентгеновские снимки, увеличил контрастность и вставил в рамку для арт-проекта, который, разумеется, так и не закончил.

В шкафу плюшевый мишка, коллекция курток-сафари, гавайских рубашек и цепей. Под мишкой записная книжка с адресами, но ее никто не ищет. Ты надеешься, что и не станет искать.

Тебе нравилось носить на шее все что угодно, кроме галстуков. Надень на собеседование галстук, говаривал твой дада. Ты хочешь, чтобы я, как ты, каждый день цеплял на шею удавку, спрашивал ты, но только в своей голове.

Цепи висят на дверце — одинарные, двойные. Это твои запасные. Пацифик, крест, инь и ян, ом. Не хватает золотой панчаюдхи, капсул с цианидом, украденных с трупов «Тигров», деревянного анкха с кровью ДД: ты еще дал ту глупую клятву в Яле, тебе тогда каждый день представлялся праздником. То и другое висело на твоей шее, когда тебе ее свернули. Тебе свернули шею? Кто? И кто это сказал?

Ты оглядываешься, чтобы проверить, не шепчет ли тебе на ухо Сена или кто-то из его последователей. Но есть лишь ветер и твоя пустая комната.

Сильнее всего здесь пахнет моющими и чистящими средствами. Быть может, ты сидел здесь, как хиппи из колледжа, делал самокрутки и анархию? Едва ли. Ты смешивал проявитель, останавливающий раствор и закрепитель, относил канистры в кладовку — ты переоборудовал ее в темную комнату, не сказав дяде Стэнли. Если копы удосужатся туда заглянуть, то увидят катушки негативов за последние шесть лет в аккуратно помеченных пластиковых коробках. Но пока они с увлечением смотрят под твою двуспальную кровать.

Вот честные оценки твоих умений. Азартные игры D-, –, обязанности организатора C+, секс B-, –, фотография A+. Ты был выпендрила, работал на всех, кто платит, но кадр выстраивал мастерски. Ты умело окунал бумагу в кюветы и извлекал свет из затемненных помещений. Под твоими руками дрожал монохром, искрила сепия. Ты мог придать глубину плоскому, текстуру — ровному, смысл — банальному.

В палитре тебе нужны были только черный, белый и серый — ты не снимал в цвете. Вначале ты фотографировал слонов и закаты, под конец — скрытых геев и зверски убитых солдат.

— Он говорил, что самые опасные снимки лежат в коробке у него под кроватью. Он просил нас опубликовать их, если с ним что-то случится.

Эльза обвела взглядом комнату, проверяя, не догадался ли кто, что она врет.

— Так вы его знали? — спросила Джаки.

— Он работал у меня.

— Детективом?

— Вроде того.

— Я думала, он работал в НКО?

— Он служил многим господам, моя дорогая. — Эльза берет Джаки за плечо, та стряхивает ее руку. Джаки не любила, чтобы к ней прикасались без разрешения даже мужчины, которые ей нравились. А виноват в этом отчим: когда она была подростком, он частенько ее обнимал.

ДД и Джаки — отъявленные барахольщики. Они забивали всякими безделушками свои комнаты, жизни и мысли. Они всегда с подозрением относились к твоему минимализму, к тому, как ты выбрасывал все, что тебе не нужно. Оба думали, что у тебя где-то есть потайная комната, битком набитая вещами, о которых ты им не рассказываешь. И были не так уж далеки от истины. Хотя эта комната размером с обувную коробку.

— Вы уверены, что он имел в виду свою кровать? — уточняет Ранчагода.

— Какого. Черта. Вы. Тут. Делаете.

Этот голос в этом доме ты не слышал уже давно. Стэнли Дхармендран славится частыми театральными паузами — и в парламентских речах, и в нотациях сыну.

— Пожалуйста, валите на хер из моей комнаты.

Раздраженный фальцет ДД, напротив, в этих стенах раздается частенько и славится не столько паузами, сколько избыточным сквернословием.

— Они говорят, у них есть ордер на обыск. — Джаки подходит ближе к двери. Не в ее правилах пропускать эффектное зрелище.

— Покажите сейчас же, — ревет Стэнли.

ДД в спортивном костюме, с мокрыми волосами. Значит, старик водил его в бассейн и с утра пораньше устроил ему разнос. Отец и сын высокие и считают себя спортсменами.

— Будьте так добры, уйдите из комнаты Маали. Спасибо.

Эльза и копы возвращаются в гостиную, тайком продолжая вести незаконный обыск — правда, глазами. Ранчагода протягивает Стэнли ордер, ДД и Джаки шепчутся в углу.

— Здесь нет. Подписи. Судьи, — произносит Стэнли с акцентом, приобретенным в Кембридже начала 1950-х.

— Сэр, мы расследуем пропажу Алмейды. У него в комнате должны быть фотографии, которые могут подсказать, где он находится.

ДД и Джаки умолкают, впиваются взглядом в Эльзу.

— Кто вы такая, мадам?

— Единственная женщина-детектив в Ланке, — отвечает Джаки.