Жуков. На Берлин! (СИ) - Алмазный Петр - Страница 9

— Хорошо.

— И корреспондентов пригласите. Наших — из «Правды» и «Известий». Иностранных — из Швеции, например. Пусть увидят, какими «бравыми» стали их дружки немцы.

— Американцев?

— И американцев — тоже. Этим полезно увидеть, как мы воююем.

Начальник особого оперативного отдела откозырял и вышел. Я продолжил работу. Зиночка стучала на машинке, составляя письмо в горкомхоз. Наконец, тарахтенье ее «ундервуда» оборвалось. Секретарша вошла с письмом для визирования.

— Зинаида Петровна, — сказал я.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Вашего дядю как зовут?

— Дядя Ваня… Иван Савельевич Митин.

— Иван Савельевич, — повторил я. — После парада пригласите его ко мне. Хочу поблагодарить. За то, что город в чистоте держит.

— Спасибо, товарищ командующий, — сказала Зиночка.

Лужский рубеж, участок 42-й армии, 18 сентября 1941 года.

Генерал-майор Федюнинский спустился с наблюдательного пункта и пошел вдоль траншеи. Бойцы, что сидели под бруствером, курили, чистили оружие. Увидев командующего, вскочили. Командующий заметил, что не слишком бодро. Устали, видать.

— Сидите, сидите, товарищи, — сказал он. — Отдыхайте.

Он подошел к группе красноармейцев, которые грели руки у самодельного камелька, в виде сплющенной на конце гильзы от снаряда. Один из них, молодой, с забинтованной головой, протянул ему кружку.

— Товарищ генерал-майор, чайку попейте. Горячий.

— Спасибо, — откликнулся командующий 42-й армией, взял кружку, отхлебнул. — Как воюется?

— Воюем, товарищ генерал-майор, — ответил пожилой сержант с нашивками за ранения. — Немцы бегут.

— Бегут, — согласился Федюнинский, — но пока не сдаются… Берегите себя.

— Постараемся, товарищ генерал.

Генерал-майор допил чай, вернул кружку. Пошел дальше. В траншее было тихо. Только ветер шуршал листвой на чудом уцелевшей березе, да где-то далеко, на западе, ухала артиллерия. Советская. Лупила вдогонку отступающему фрицу.

— Товарищ генерал-майор, — обратился к нему начальник штаба, — только что поступил приказ Ставки преследовать отступающие немецкие части.

— Значит будем преследовать, — откликнулся командующий. — Пора выбивать гадов из Советской Прибалтики.

Федюнинский приказал подать машину. «Эмка» стояла у опушки, вся в грязи, с помятым крылом. По касательной зацепили осколком позавчера, когда ехали на передовую. Шофер, молодой лейтенант Зуев, дремал на заднем сиденье. Увидев командующего, вскочил.

— Товарищ генерал-майор…

— Поехали, — сказал Федюнинский, садясь рядом. — Сначала в 123-й полк.

Машина рванула, подпрыгивая на ухабах. Дорога была разбита — немецкие грузовики, советские танки и тягачи с пушками раскатали ее. Колеи были глубиной по колено, лужи, перемешаны с грязью. Зуев вел машину уверенно, объезжая воронки, но ту все равно трясло.

— Быстрее, — сказал командующий 42-й армией.

— Сорок километров идем, товарищ генерал-майор. Больше нельзя — разобьемся.

— Сорок — значит сорок.

Через час они были в Городище. Деревня горела. Черный дым поднимался над крайними избами, где немцы устроили склад боеприпасов. Красноармейцы таскали ящики с патронами, подальше от огня. Командир полка, подполковник Гречко, увидев командующего, подбежал.

— Товарищ генерал-майор…

— Докладывайте, — кивнул Федюнинский.

— 123-й полк преследует отступающие части 18-й армии немцев. Передовые батальоны — в двух километрах от шоссе Нарва — Псков. Немцы отходят, бросают технику.

— Где наши танки?

— Обходят с севера. Будут у шоссе через час.

— Долго ждать, — сказал командующий. — У вас есть разведка?

— Так точно. Взвод лейтенанта Смирнова. Уже на шоссе.

— Что докладывает?

— Колонна немецких грузовиков растянулась на километр. Охрана — два бронетранспортера.

— Смирнов сможет ее остановить?

— У него три противотанковых ружья. И гранаты.

— Этого мало.

— Мало, товарищ генерал-майор, но он не один. 2-й батальон выходит к шоссе с юга. Через полчаса будут.

— Через полчаса немцы смоются, — сказал Федюнинский. — Дайте карту.

Гречко развернул карту. Командующий 42-й армией наклонился, подсвечивая фонариком.

— Вот шоссе, — сказал он. — Вот Городище. Вот лес, где находится ваш 2-й батальон. А вот здесь, — он ткнул пальцем в точку севернее, — болото. Немцы не пойдут через болото. Значит, пойдут по шоссе. Если ударить с двух сторон — от Городища и от леса, они завязнут.

— Вас понял, товарищ командующий армией.

— Выполняйте.

Гречко побежал к штабной палатке, отдавать распоряжения. Федюнинский остался с картой в руках. Немец, судя по нанесенным на ней отметкам, не отступал даже, драпал. Теперь главное донести эту мысль до командиров частей.

— Поехали в 153-ю дивизию, — приказал командующий шоферу.

Минск, 19 сентября 1941 года.

С утра над Минском висела низкая облачность. Город, окончательно освобожденный около месяца назад, еще хранил следы войны — выщербленные пулями стены, закопченные развалины на окраинах, свежие могильные холмы в скверах.

И все же здесь и сегодня должно было произойти событие, которого не видели ни Минск, ни Москва, ни какой-либо другой город, тем более — в хваленой Европе, которая почитала себя центром мировой цивилизации и покорно сдалась нацистским варварам.

Это был парад побежденных. Моя идея заключалась не в том, чтобы провести пленных по улицам — это делали и раньше, а в том, чтобы превратить шествие в наглядную демонстрацию того, что гитлеровская военная машина на восточном фронте разбита.

Советские граждане, возвращающиеся в свой город, должны собственными глазами увидеть, что солдаты вермахта не какие-нибудь там сверхчеловеки, а жалкие, грязные, перепуганные людишки, которые хотят только одного — жить.

Накануне по городу расклеили объявления. Без лишних слов: «19 сентября с 10 часов утра по городу пройдут колонны немецких военнопленных. Просьба к населению соблюдать порядок. Товарищи, помните, что мы не воюем с пленными».

Грибник предлагал добавить что-то про «не нападать на военнопленных», но я запретил. Советские люди, воспитанные в трудовой, партийной и военной дисциплине, сами знают, что следует делать, а чего нельзя. Присматривать надо разве что за мальчишками.

Утром Минск замер в ожидании. С пяти часов военные комендатуры городских районов перекрыли улицы — от Дома правительства до железнодорожного вокзала и дальше, к лагерям, где держали пленных.

Маршрут был продуман так, чтобы колонны прошли по главным магистралям столицы Советской Белоруссии, а именно — по проспекту Сталина, Советской, Ворошилова и Московской улицам. Чтобы их видели все минчане, находящиеся в городе, и запомнили этот день.

У Дома правительства установили трибуну. На ней расположились руководители партии и правительства БССР, члены Военного совета, командование фронта, приглашенные корреспонденты, американцы, шведы и представители международного Красного Креста.

Я стоял в центре, Мехлис — справа, Маландин — слева. Грибник — за моей спиной, готовый в любой момент отдать команду охране. Впрочем, опасаться провокаций не приходилось, на всех окрестных крышах засели снайперы НКВД.

— Георгий Константинович, — тихо сказал начальник особого оперативного отдела, — колонны пленных на исходных.

— Начинайте.

Первыми пошли офицеры. Несколько генералов, два десятка полковников, сотни майоров, капитанов и лейтенантов. Их построили в отдельные колонны, чтобы народ видел тех, кто командовал, приказывая жечь деревни, расстреливать мирных, убивать пленных.

Они шагали впереди, без фуражек, в помятых мундирах, с пустыми руками. Топали нестройно, сбиваясь с шага, оглядываясь по сторонам. Боялись. Не пуль — взглядов. Тысячи глаз смотрели на них с тротуаров, из окон, с балконов.

— Вот он, гад! — выкрикнула вдруг женщина в толпе. — Вот он, убийца!