Жуков. На Берлин! (СИ) - Алмазный Петр - Страница 42

Рейхсканцлер нахмурился.

— С какой целью? — спросил он.

— Чтобы спровоцировать конфликт между СССР и западными союзниками, — ответил Гиммлер. — Мюллер, как и я, считает, что главный враг Германии — это большевизм. А не Англия и не Америка. И он пытался посеять рознь между Сталиным и Рузвельтом.

— Это измена, — отрезал Гитлер. — Игра на стороне врага.

— Нет, мой фюрер, — решился возразить глава СС и достал второй документ. — Это — дальновидность. Мюллер хотел спасти Германию, но он ошибся в методах… А вот показания полковника Остера, ближайшего помощника Канариса. Остер утверждает, что адмирал уже несколько месяцев тайно сотрудничает с русскими. Передает им карты, схемы, коды…

Гитлер побледнел. Руки его, лежавшие на столе, задрожали.

— Канарис? — переспросил он. — Мой Канарис?

— Он, мой фюрер. — с легкой усмешкой подтвердил Гиммлер. — Адмирал всегда был слишком самостоятелен. Канарис считает, что только он знает, как спасти Германию. И он решил, что для этого нужно договориться с русскими. За вашей спиной.

— Доказательства? — потребовал фюрер.

— Прямых — пока нет, но косвенных — достаточно. Провалы агентуры Абвера на Восточном фронте, утечка информации о дислокации и численном составе наших войск в Генерал-губернаторстве. Что это, странные совпадения?.. И главное, показания оберста Остера. — Рейхсфюрер убрал документы обратно в папку. — Я не утверждаю, что Канарис — предатель, мой фюрер. Я лишь говорю, что группенфюрер Мюллер не более виновен, чем адмирал. И если мы арестовали одного, то должны арестовать и другого.

— Вы предлагаете мне арестовать главу Абвера? — спросил Гитлер. — Без прямых улик? Без веских доказательств?

— Я предлагаю вам освободить Мюллера, — ответил Гиммлер. — Пусть он займется расследованием деятельности Абвера. Он профессионал и найдет правду.

Гитлер остановился у окна. За стеклом моросил дождь. Берлин, столица Рейха, выглядел серым. Его окраины лежали в руинах. Город бомбили уже не только англичане, но и американцы и русские.

— Вы ручаетесь за Мюллера? — спросил он, не оборачиваясь.

— Своей головой, мой фюрер.

— Хорошо, — проворчал рейхсканцлер. — Освободите его, но пусть знает, что если он еще раз подаст повод…

— Он не подаст, мой фюрер. Я прослежу.

Глава СС щелкнул каблуками, выкрикнул нацистское приветствие и покинул громадный кабинет вождя нации. В коридоре его поджидал Шелленберг. Гиммлер взял оберштурмбанфюрера с собой на всякий случай, но обошлось без его участия.

— Вас можно поздравить с удачей, рейхсфюрер? — осторожно спросил начальник IV управления РСХА.

— Мюллера освободят, — ответил тот. — А Канарис теперь у нас на крючке.

Они быстро пошли к выходу. В подвале Рейхсканцелярии, в сырой бетонной камере, глава Гестапо томился в ожидании, который верил, что рано или поздно выйдет на свободу. Ведь Гиммлер не бросает в беде нужных ему людей.

— Передайте Генриху, — сказал рейхсфюрер на прощание Шелленбергу, — пусть готовится. Скоро у него будет много работы.

— С адмиралом?

— С адмиралом. И не только.

Штаб Западного фронта, освобожденная Варшава. 12 октября 1941 года.

Я сидел за столом в кабинете бывшего генерал-губернатора Ганса Франка, куда мы перенесли свой штаб. На стенах еще недавно висели портреты Гитлера и прочая нацистская атрибутика, но ее выбросили и уже завесили оперативными картами.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Маландин, войдя без стука. — Только что поступило донесение от Ватутина.

Я поднял голову. Начальник штаба, как всегда, выглядел максимально сосредоточенным. Морщины, оставленные многочисленными заботами, собрались на лбу, но в глазах его читалось удовлетворение.

— Что там, Герман Капитонович?

— Донесение из штаба Юго-Западного фронта, — ответил Маландин и протянул листок.

«Товарищу заместителю наркома по стратегическому планированию, — говорилось в нем. — 11 октября 1941 года войска Юго-Западного фронта овладели городом Перемышль. Противник потерял до десяти тысяч человек убитыми и ранеными. Взято в плен около пяти тысяч солдат и офицеров. Взято много трофеев, среди них танки, орудия, склады боеприпасов. Наступление продолжается. Ватутин».

Я положил листок на стол, закурил.

— Перемышль наш, — сказал я. — Теперь Ватутин может развивать успех.

— Немцы отходят за Сан, — подтвердил начштаба, — но они подтягивают резервы из Венгрии. Ватутин запросил у Ставки авиацию для ударов по переправам.

— Правильно. Полагаю, что Василевский поддержит… Что у нас по другим направлениям? — спросил я. — В частности, у Попова?

— Северо-Западный фронт ведет бои за Таллин. Город еще не сдан, но, по докладам Маркиана Михайловича, немцы эвакуируют штабы и склады. Думаю, в ближайшие дни падет.

— А что с выходом к границе Восточной Пруссии?

— 8-я армия Любовцева закрепилась на кенигсбергском направлении, но немецкие контратаки сильны. Попов запросил у Ставки подкрепления.

— Надеюсь, дадут, — сказал я. — Нам сейчас нельзя ослаблять натиск ни на одном направлении.

Я верил в успех Рабоче-Крестьянской Красной Армии, но нельзя было недооценивать немцев. Рано или поздно, они очухаются и, вполне, могут оказать нам сопротивление достаточно мощное, чтобы замедлить наше продвижение.

— Георгий Константинович, — прервал мои мысли Маландин. — Что будем делать с Варшавой? Город освобожден, но польское подполье весьма неоднородно. Надо как-то поддержать товарищей коммунистов.

— Поддержим, чем сможем, но вообще-то это задача партийного руководства, — ответил я. — Наша задача — наступать дальше.

Я провел пальцем по карте от Варшавы до Берлина. Пятьсот километров до вражеского логова. И не просто полсотни километров лесов, рек, городов и хуторов, а пятьсот тысяч метров чужой земли, укрепрайонов и крепостей.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Готовьте приказ. Западный фронт начинает наступление на Познань.

Начштаба кивнул.

— Вас понял, товарищ командующий, но нам бы тоже не помешали подкрепления.

— Ставка подбросит, — сказал я. — Мы доказали, что можем решать задачи даже раньше, чем обещали сами. Пока немцы на нашем участке деморализованы, надо не дать им опомниться.

— А как же фланги? — спросил Маландин.

— Фланги прикроют Попов и Ватутин. Их задача — не дать немцам перебросить резервы к Берлину. А мы… — я провел жирную красную стрелу от Варшавы до столицы Рейха, — мы пойдем на запад. Быстро, жестко, не останавливаясь.

Начальник штаба кивнул. Он уже привык к моему стилю командования, но по глазам его я видел, что ощущение некоторой нереальности происходящего не оставляет его. Знал бы он насколько малореальным все это кажется мне!

— Приказ будет исполнен, товарищ командующий, — сказал Маландин.

— Вот и хорошо.

Я взял листок с донесением Ватутина. Перемышль сыграл важную роль в Первой Мировой войне. Это помнил даже не я, а тот Жуков, сознание которого замещено моим. И сейчас это был первый крупный польский город, освобожденный Юго-Западным фронтом.

— Свяжите меня с Ватутиным, — приказал я начальнику связи.

Через несколько минут в трубке раздался голос командующего Юго-Западным фронтом.

— Слушаю вас, Георгий Константинович.

— Поздравляю с победой, Николай Федорович. Перемышль — это важно.

— Спасибо, товарищ командующий. Позвольте и вас поздравить. Варшава, пожалуй, поважнее будет.

— Благодарю, но как говорил поэт, сочтемся славой, ведь мы свои же люди… А теперь к делу. Западный фронт наступает теперь в сторону Познани. Вы должны прикрывать мой левый фланг. Не дайте немцам ударить с юга.

— Понял. Мы выйдем к Карпатам и закроем перевалы, но для этого мне нужны люди и снаряды.

— Люди и снаряды будут. Держите связь с Василевским. Он координирует снабжение.

— Держим. Обещал.

— Не хочется лезть в горы, Николай Федорович?