Жуков. На Берлин! (СИ) - Алмазный Петр - Страница 39

— Я тебя понял. Рассказывай.

— Бандеровцы готовят акцию по твоему физическому устранению. Понятно, что не сами готовят, а по указке и контролем СД. К сожалению, я не имею доступа к другой информации по этой операции и потому не знаю подробностей, могу сказать лишь одно, не слишком доверяй радушию местного населения, не принимай от восторженно встречающих ничего.

— Спасибо, Маша!

— До свидания, Коля!

Чероокая красавица послала ему воздушный поцелуй и вышла. Генерал-полковник проводил его взглядом и вздохнул. Когда-то он был влюблен в эту женщину, но судьба ралучила их. И вот теперь она на мгновение появилась, чтобы снова исчезнуть на годы.

Командующий Юго-западным фронтом отмахнулся от вызванных появлением Марии воспоминаний. Надо было подумать о том, как отреагировать на ее предупреждение. Не потому, что враги угрожали лично ему, а потому что грозили сорвать план наступления.

Ватутин вернулся к своим документам, пытаясь сосредоточиться на карте, развернутой на столе. И хотя он не мог забыть о нежданной посетительнице, командующий заставил себя взять в руки карандаш и отметить несколько стратегически важных точек.

Красные стрелы на карте указывали на предгорья Карпат. От Перемышля до перевалов было рукой подать — всего сто километров по прямой. Вот только эти сто километров немцы превратили в укрепрайон, оснащенный по последнему слову современной фортификации.

Ватутин уже вторые сутки ломал голову над тем, как прорвать эту оборону с наименьшими потерями. И уже почти придумал, когда в дверь постучали. Вошел начальник штаба, генерал-лейтенант Иванов.

— Николай Федорович, разведка докладывает, что немцы подтягивают к Перемышлю свежую дивизию из резерва. 97-я легкопехотная, горные егеря. Специально обучены для боев в предгорьях.

— Откуда перебросили?

— Из Австрии, через Венгрию. Эшелоны разгружаются в Кошице.

Ватутин задумался. Если немцы успеют ввести в бой свежие части, наступление захлебнется. Перемышль станет вторым Верденом. По крайне мере, с теми же бессмысленными потерями. Генерал-полковник не собирался повторять чужие ошибки.

— Отправьте авиацию, — приказал он. — Пусть разбомбят железнодорожные узлы, станции, мосты. Нельзя позволить немцам подбросить своим свежие силы.

— Есть, товарищ командующий.

Ватутин снова склонился над картой, но мелькнувшая была идея снова была вытеснена мыслями о женщине, которая оставила после себя аромат духов, видимо, заграничных. Это теперь она Ковач, а раньше он ее знал как Марию Богдановну Шевченко.

Ясно, что она наша разведчица. И пришла к нему, чтобы предупредить. Выходит, рискнула собой и делом. Ведь у бандеровцев, наверняка, полно своих агентов городе. Чтобы прийти в открытую на прием к командующем, нужны были серьезные основания.

«Не принимай ничего от восторженно встречающих», — вспомнил он ее слова. Значит, яд. Самый простой и действенный способ убрать. Подсыпать в еду, в питье. В каравай с солью или просто вместо соли. Обмакнул кусок в солонку, по обычаю, и амба.

Яд даже не обязательно должен быть сильнодействующим. Достаточно средства, которое убьет через пару дней, когда следы уже не найдешь. А может и наоборот — сразу уложит наповал, чтобы началась паника, стрельба, чтобы были жертвы среди мирных.

— Семен Павлович, — окликнул он начальника штаба.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Распорядитесь, чтобы проверяли все продукты, поступающие на кухню. И питьевую воду — тоже. И предупредите начальника особого отдела.

— Что-то случилось?

— Есть информация о возможной попытке покушения на меня. Думаю, наиболее вероятно попытка отравления, — ответил Ватутин, не вдаваясь в подробности. — Примите меры.

Начальник штаба кивнул и вышел. Ватутин остался один. Подошел к окну. За стеклом моросил дождь. На улицах Львова, еще хранивших следы недавних боев, появлялись редкие прохожие.

Местное население привыкало к возвращению советской власти. Понятно, что среди этих, мирных с виду, прохожих могли быть и те, кто только ждал сигнала из бандеровского подполья. Таких хватало и в 1939, а сейчас — тем более.

Гитлеровцы не могли уйти, не оставив скрытых агентов СД или Абвера. Командующий снова подумал о Марии. Удалось ли ей выйти из штаба незамеченной пособниками врага? Или ее уже схватили бандеровцы, которые только и ждали, когда она совершит ошибку?

— Не рискуй, милая, — прошептал он. — Пожалуйста, не рискуй.

При этом Ватутин знал, что Маша будет рисковать. Уже тогда, годы назад, когда они только познакомились, Николай Федорович замечал, что в жизни этой веселой красавицы есть какая-то тайна. Теперь-то понимал — какая. Видимо, Маша училась в разведшколе.

Ватутин заставил себя вернуться к карте. На войне нельзя отвлекаться. Цена ошибки — жизни сотен, а то и тысяч бойцов. Он не имел права на слабость, на романтические воспоминания. По крайней мере — до конца войны.

— Генерал-лейтенант Иванов! — снова позвал он.

Начальник штаба появился мгновенно. Да и не уходил далеко. Разумеется, он не мог не заметить, что после посещения красивой женщины, командующий изменился, но прекрасно понимал, что Ватутин не даст чувствам возбладать над логикой и рассчетом.

— Дайте мне сводку по 6-й армии, Семен Павлович, — потребовал тот. — И свяжитесь с Музыченко. Пусть доложит обстановку в Перемышле. А потом, пригласите товарищей командиров для оперативного совещания.

Совещание затянулось до поздней ночи. Командующий Юго-Западным фронтом заслушал доклады командармов, уточнил задачи механизированным корпусам, отдал распоряжения по артиллерии и авиации. К утру план штурма Перемышля был готов.

Битва за Варшаву. 10 октября 1941 года.

Утро выдалось пасмурным. Низкие облака висели над осажденной Варшавой. Дым от пожаров, не утихавших на окраинах, смешивался с утренним туманом, и казалось, что весь город горит и плавится в золотисто-серой мгле.

Я стоял на наблюдательном пункте в восточном предместье, глядя в бинокль на вражеские позиции. Вчера вечером ультиматум был отправлен. Ответа не было. Неужто Блюментритт решил драться до конца?

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Маландин, протягивая листок. — Радиограмма из штаба Лукина. Немцы запрашивают парламентеров.

— Надо же, — хмыкнул я, опустив бинокль, взял у него листок, пробежал глазами. — Видать, образумились фрицы.

— Похоже на то, Георгий Константинович. Блюментритт предлагает провести переговоры о капитуляции.

Я усмехнулся.

— Предлагает? — удивился я такой наглости. — Может, этот австрияка еще собирается торговаться?.. Передайте ему, что ультиматум — это не предложение, а приказ. Он либо сдается со всем своим штабом и остатками гарнизона, либо все они уничтожаются.

— Блюментритт просит гарантий для раненых и офицерского состава.

— Посмотрим, да и то при условии, что сдадутся немедленно и без боя. Передайте, что через два часа ждем их парламентеров в Праге. Должны приехать на одной машине, с белым флагом и без охраны.

— Есть, товарищ командующий.

В условленное место, на разбитый перекресток выехал немецкий «Хорьх» с белым флагом на капоте. Машина остановилась в сотне метров от наших позиций. Из нее вышел офицер в генеральской фуражке, который поднял руки, показывая, что безоружен.

— Пусть подходит, — приказал я.

К парламентеру направились Лукин и Маландин. Я оставался в стороне, наблюдая в бинокль. Переговоры велись минут двадцать. Судя по жестам, они оказались непростыми. Наконец, парламентер удалился. Переговорщики с нашей стороны вернулись на мой НП.

— Немецкий переговорщик, генерал Эркхарт, дал согласие, Георгий Константинович, — доложил начштаба. — Через два часа немецкие части начинают выход из города. Раненых будут выносить в отдельной колонне.

— Организуйте прием пленных, Герман Капитонович, — приказал я. — Фильтрационные лагеря, полевые кухни, и осмотр в медсанбатах. И проверяйте каждого, чтобы не было никаких диверсантов в форме капитулирующих.