Жуков. На Берлин! (СИ) - Алмазный Петр - Страница 34

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров, пожираемых пламенем. На дворе ощутимо похолодало и в кабинете народного комиссара иностранных дел истопник разжег камин.

Молотов открыл папку, взял листок, поднял его к глазам, пробежал ими по строкам. Выражение лица его не изменилось, но посол США, наблюдавший за ним с профессиональной настороженностью, заметил, как чуть заметно дрогнули пальцы, державшие бумагу.

— Ваше превосходительство господин посол, — заговорил нарком, поднимая глаза. — Мне поручено передать вам, что рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер в настоящий момент выступает в Рейхстаге с речью. Из этой речи следует, — продолжал нарком, не отрывая взгляда от лица представителя США, — что отныне Германский Рейх находится в состоянии войны с Соединенными Штатами Америки.

Он помолчал, словно давая время Гарриману осознать услышанное. Американский посол побледнел, хотя вся поза его по-прежнему говорила, что он сохраняет самообладание. Гарриман открыл было рот, но Молотов опередил его:

— У нас есть основания считать это заявление официальным. Более того, получены сведения о том, что следом за Германией войну США объявит и Италия.

Посол медленно опустился в кресло, которое только что покинул.

— Вы уверены в достоверности этих сведений, господин Молотов?

— Вполне.

Молотов снова взглянул на листок, будто сверяясь с ним.

— Позвольте, я зачитаю. — Голос наркома, обычно глуховатый и негромкий, зазвучал с металлической четкостью: — «Депутаты! Представители германского Рейхстага! Близок к завершению год, полный событий всемирно-исторической важности. Следом наступит год великих решений…»

Гарриман слушал молча, не делая попыток прервать высокопоставленного собеседника. Молотов продолжал, положив один лист и беря другой:

— «Президент Соединенных Штатов, игнорируя элементарные нормы приличия, допустил провокационные действия против германских военных кораблей в Атлантике… Его политика, направленная на нарушение нейтралитета, является прямым вызовом германскому народу…»

— Это ложь, — тихо сказал Гарриман, но нарком не обратил на его слова внимания.

— «…Последние несколько месяцев Америка неоднократно нарушала свои обязательства. Американские эсминцы атаковали германские подводные лодки. Американские летчики вели разведку в интересах Британской империи…»

Молотов перевернул страницу. В кабинете были слышны только его голос, треск дров и тиканье старинных часов на стене.

— «…Президент Рузвельт, будучи масоном и орудием международного еврейства, развязал кампанию клеветы против национал-социалистической Германии… При таких обстоятельствах, когда Соединенные Штаты уже фактически ведут войну против нашего Рейха, не остается иного выбора, кроме как официально объявить о наличии состояния войны…»

Нарком опустил листок.

— Это еще не все, господин посол. Далее следуют пространные рассуждения о планах строительства оборонительных сооружений от Кенигсберга до Нормандии, а также утверждение, что Провидение возложило на фюрера «руководство в исторической борьбе, определяющей судьбу следующих пятисот лет», но вы, я полагаю, уловили главное.

Гарриман поднялся, одернул пиджак.

— Итак, господин Молотов, — сказал он, — Гитлер совершил самую большую глупость в своей карьере. Он сам дал нам то, чего мы добивались.

— Возможно, — нарком не стал спорить. Он медленно вложил листок в папку, но убирать ее не спешил. — Однако я должен отметить, что это событие не меняет наших претензий к вашей стране, господин посол. Пока ваши солдаты высаживаются в Исландии и прохлаждаются в Англии, советские солдаты гибнут под Варшавой и в Прибалтике.

Посол молчал.

— Передайте президенту, — продолжал Молотов, — что мы приветствуем вступление США в войну, но мы будем судить о серьезности намерений господина президента не по речам в конгрессе, а по реальным делам. Мы ждем, что правительство Соединенных Штатов будет не столько накапливать свои силы за нашей спиной, сколько вступит в союз с нами и откроет второй фронт борьбы с гитлеровской Германией. Чем быстрее американские дивизии вступят в бой, тем скорее наступит конец Второй Мировой войны.

— Я передам, — ответил Гарриман.

Он снова встал и направился к выходу. На сей раз нарком не останавливал его. Когда дверь за послом закрылась, Молотов снова взглянул на папку. Припечатал ее ладонью к зеленому сукну на столешнице.

— Безумец, — тихо сказал он, имея в виду немецкого фюрера и взял трубку телефона. — Соедините меня с товарищем Сталиным. Срочно.

Демблин, штаб Западного фронта, 7 октября 1941 года.

Я стоял у карты, разложенной на партах, и водил указкой по красным стрелам, которые должны были сомкнуться вокруг польской столицы. Маландин, Лукин, Филатов, Коробков и другие командармы слушали меня, не перебивая.

— Итак, товарищи, — начал я. — План окружения варшавской группировки противника утвержден Ставкой. Задача, не дать немцам отвести войска за Вислу, отсечь их от резервов и уничтожить по частям.

Я повернулся к карте и начал расставлять флажки. На правом фланге, севернее Варшавы, должны была быть развернута 4-я армия генерал-майора Коробкова. Ей предстояло форсировать Вислу в районе Модлина.

После чего, обойдя Варшаву с севера, следовало замкнуть кольцо окружения у города Сохачев. 4-я армия состояла из три стрелковых дивизий, одной танковой бригады и артиллерийского полка. Личный состав был полностью укомплектован.

— Александр Андреевич, — обратился я к Коробкову. — Модлин — это крепость. Немцы там основательно окопались, ждут подкреплений. Ваша задача — не ввязываться в затяжные бои, а обойти крепость с юга и выйти к Сохачеву. Связь с Лукиным держите постоянно.

— Вас понял, товарищ командующий, — ответил тот, хмурясь. — Если авиация прикроет?

— Копец выделил вам два полка штурмовиков. Работайте с ними в связке.

В центре, на главном направлении, наступала 16-я армия генерал-лейтенанта Лукина. Восемь дивизий. Из них три стрелковых, две танковых, моторизованная, артиллерийская и истребительно-противотанковая.

Это была самая мощная армия фронта. Именно ей предстояло прорвать внешний пояс обороны Варшавы с востока и выйти к реке Утрата, где должно было состояться рандеву с 4-й армией Коробкова.

Особое место в этом маневре отводилось механизированным корпусам. 19-й мехкорпус генерал-майора Фекленко — это был таран, который должен был смять любую оборону. Четыре танковые бригады, оснащенные «КВ» и «Т-34», плюс мотострелковый полк.

Фекленко был танкистом старой закалки, еще с Испании. Да и в Великую Отечественную он уже проявил себя должным образом. Без него и Кондрусева, мне бы Белоруссию не освободить. Таким можно доверить прорыв.

— Николай Владимирович, — обратился я к Фекленко. — Ваша задача — прорвать фронт у деревни Окунев и, не останавливаясь, двигаться к Сохачеву. Мосты через Бзуру захватить с ходу. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий, — ответил тот, щуря близорукие глаза. — Если немцы не взорвут…

— Если взорвут, у вас есть саперы. Действуйте.

Вторым эшелоном шла 22-й мехкорпус генерал-майора Кондрусева. Более легкий, подвижный, в основном состоящий из «Т-26» и «БТ». Зато укомплектован был почти полностью. В него входили шесть танковых бригад, три стрелковых дивизии.

Кондрусев должен был действовать на левом фланге 16-й армии Лукина, прикрывая его от возможных контратак со стороны немецких частей и подразделений, обороняющих подступы к Варшаве.

— Главное, не увлекайтесь, Семен Михайлович, — предупредил я Кондрусева. — Ваша задача, не брать город, а отсекать его от коммуникаций. Никаких уличных боев. Варшаву возьмем, когда немцы задохнутся в котле.

— Есть, товарищ командующий, — кивнул командир мехкорпуса.

На левом фланге, южнее Варшавы, действовала 13-я армия генерал-майора Филатова. В ее составе было шесть дивизий. Четыре стрелковых, одна кавалерийская и одна танковая. Кавалерия состояла из казаков, под командованием полковника Доватора.